Top

Я женщина, мне можно плакать

 

Москва, 1986 год

 

Шершавая стена дома.

Тень, похожая на черный пиратский парусник.

Двор, заваленный строительным мусором.

Траншеи, выкопанные в асфальтовой дорожке.

Вздыбленные листы железа на детской горке — окоченелом остатке цивилизованного двора.

Машина, разгружающая кирпичи простым поднятием кузова.

Рабочие, разложившие свой завтрак на бетонной плите…

 

“…НО СЛЕПЫМИ РОЖДАЮТСЯ ЛЮДИ,

И ПРОЗРЕЕТ ЛИШЬ ТОТ, КТО ПОЛЮБИТ…”

 

 

 

Диктофон лежал на узком подоконнике стандартной панельной квартиры. К диктофону потянулся наманикюренный пальчик, нажал клавишу перемотки, вновь “play” — и началась музыка.

Женщина лет тридцати пяти перелистала какой-то словарь, нашла нужное слово, ведя карандашом по строке, что-то зачеркнула на листе бумаги, лежавшем рядом со словарем и сказала:

— Значит, я слепая. Я не люблю.

ОНА допила кофе из тонкой с позолотой чашки, поставила ее на блюдце донышком вверх, как это обычно делают для гадания, и добавила:

— И не любила.

Черная капля кофе упала на белый лист, рядом с наспех записанным: “Белая лошадь прыгала…” — а дальше зачеркнуто.

 

 

 

Белая лошадь в красной попоне с бубенцами, цокая копытами, ехала по нейтральной полосе центральной улицы.

На лошади сидела ОНА.

ОНА была в белом длинном платье из прошлого века, с веером и в шляпе со страусиным пером.

Лошадь шла шагом.

Их обгоняли машины, водители сигналили и посылали из открытых окон воздушные поцелуи. ЕЙ под ноги бросали цветы.

Внезапно лошадь заржала и остановилась.

Посредине улицы стояла обычная деревянная кровать, на которой сидела та же самая женщина. Она была в ночной рубашке, с не расчесанными, спутанными волосами и чуть отекшим со сна лицом.

— Немедленно прекрати! — закричала она. — Лошадь снится ко лжи! Тебя обманут! Пусть лучше тебе снится собака — это к другу.

— Зачем ты вмешиваешься в мой сон? — спросила ОНА. — Ты ведь ничего не знаешь! “Белая лошадь прыгала через канаву…”

 

 

 

Редакционный кабинет. Не очень уютный, тесный, со столами, стоящими впритык друг к другу.

Два стола, две печатные машинки, две настольные лампы. Две женщины напротив друг друга: ОНА и ее Подруга — коллега по работе.

Подруга читала вслух с нескрываемой иронией в голосе:

— “Белая лошадь прыгала через канаву и сломала себе ногу, поэтому сказку начинай с конца”. Бред какой-то!

— Поэт ушел, непонятый народом, — ОНА забрала у Подруги листок.

— А-а, это из твоей многострадальной книжки? — догадалась Подруга.

ОНА кивнула.

— Народ не понял, но на всякий случай заплакал и поаплодировал, — сказала Подруга.

— Да ради Бога! — ОНА пододвинула к себе машинку и вставила в нее лист.

Некоторое время в кабинете раздавался только стук двух машинок. Внезапно Подруга перестала стучать, облокотилась на клавиатуру и спросила ехидно:

— А смысл в чем?

ОНА тоже перестала стучать, тоже облокотилась на клавиатуру и сказала не менее едко:

— Смысл в том, что сказку всегда надо начинать с конца!

— А-а… — с иронией протянула Подруга. — А мы-то, серые!

И рассмеялись обе.

— Много тебе еще осталось? — спросила Подруга.

— Что?

— Переводить.

— Работы на полгода.

— А сдавать?

— Через месяц…

Дверь комнаты распахнулась, глухо стукнув по подшивкам газет, сваленным в углу. Молодящаяся женщина лет шестидесяти с кипой свеженьких полос в руках буквально влетела в комнату и спросила толстым прокуренным голосом:

— Девочки, кто хочет покаяться? Есть замечательный экземплярчик эпохи культа! Мужик — во! — она показала большой палец. — И сидел. А? Строк 300-400 сразу в номер.

Девочки переглянулись и отрицательно помотали головами.

— Надоело, — сказала Подруга. — Я лично устала каяться за чужие грехи… Господи! Ну, дайте писать о том, о чем хочется!

— Девочки, — укоризненно покачала головой Гостья, — как не стыдно! Человек за святое дело…

— За какое дело? – перебив, уточнила Подруга. — За святое? Не-ет, не нам, грешным… Вот вы сами и пишите! Ваше замечательное поколение боролось за это святое дело…

Гостья вспыхнула как членский билет и хлопнула дверью с обратной стороны, громко выкрикнув в редакционном коридоре:

— Ну, знаете ли!

— …а наше замечательное поколение на это дело напоролось, — закончила Подруга.

ОНА ожесточенно стучала на машинке.

— А что? — не унималась Подруга. — Пусть “мораль и право” этим занимаются, а мы — “письма”!

Подруга встала, повернула ключ в замке, открыла фрамугу и достала сигареты.

По радио кто-то пел слабым серым голосом песню про Средиземное море. Подруга повернула ручку динамика до отказа. Средиземное море залило кабинет.

— Сама-то чего не взялась? — спросила Подруга, прикуривая. — Полосу твою зарубили, а это бы сразу пошло, без проблем…

ОНА тоже поднялась, вынула из пачки сигарету, прикурила и, выдернув шнур радио из розетки, сказала:

— Мне осточертели темы, которые идут в номер без проблем… Ой, да ладно, — махнула рукой, — пойдем, кофейку выпьем.

 

 

 

Они шли по редакционной лестнице вверх. И лестница все не кончалась. Подруга отстала по дороге.

И вот уже ОНА одна брела по лестнице вверх.

Лестница вывела ее на набережную.

Набережная была закована в гранит. Вернее, река была закована в гранит и бетон, а по заасфальтированной дороге вдоль парапета неслись, нарушая все скоростные ограничения, разноцветные легковушки.

И какой-то рыбак-оптимист пытался выловить кого-то или что-то в мутной реке с пятнами нефти. И даже приготовил пол литровую баночку с чистой водой…

С чистой водой…

А двое на велосипедах ехали вдоль гранитных оков реки. Двое молодых, лет по двадцать, загорелых, красивых, в шортах. И хохотали, и обгоняли друг друга, а потом остановились, сцепились рулями велосипедов, и целовались долго…

Целовались долго…

И на балконе дома, облокотившегося на мост и замершего возле серой воды, какая-то старушка пыталась повесить на веревку белое воздушное покрывало.

Вдруг ветер!

Покрывало вырвалось от старушки и понеслось, полетело над рыбаком, над велосипедами, над несущимися разноцветными легковушками, над гранитной набережной…

А вслед за покрывалом летели газеты, пустые сигаретные пачки, обертки от шоколада, журнальные страницы, продырявленные автобусные талоны, и высохшие листья фикуса (почему-то…)

И перемешалось все…

к чертям собачьим…

 

 

 

Вот лестница. Лестница опять. Куда? Да в буфет!

И Подруга рядом.

И две чашки кофе на столе.

ОНА допила последний глоток кофе и перевернула белую чашку с надписью “ресторан” на боку донышком вверх, на блюдце.

А черная капля все же упала.

На бумажную скатерть стола…

 

 

 

ОНА бежала по ступеням эскалатора вниз.

Споткнувшись и чуть не упав, выбежала на платформу.

И к платформе подъехали голубые поезда метро. Сразу два. Совершенно пустые.

ОНА кинулась к одному поезду, но двери перед НЕЙ закрылись. И поезд уехал.

Тогда ОНА кинулась к другому. Но и этот закрыл свои двери.

ОНА побежала назад, к эскалатору. Но эскалатор остановился.

И ОНА побежала вверх, вверх по умершим ступеням.

Плафоны белые, как фаллические камни Древнего Востока…

Стены белые, перерастающие в потолок, как шурф, как труба, как гигантская соломинка для коктейля, в которой застряла черной чаинкой ОНА…

ОНА почти добралась до верха, но тут эскалатор включился и повез ее вниз.

Эскалатор ехал вниз. ОНА пыталась выбраться наверх, цепляясь за перила.

Но эскалатор ехал быстрее.

Тогда ОНА села на ступеньки, поджала ноги и обхватила колени руками.

Эскалатор спустил ЕЕ вниз и остановился.

Посредине платформы стояла швейная машина “Зингер”.

За машинкой сидела она в очках и с сантиметровой лентой на шее.

Она посмотрела на НЕЕ осуждающе поверх очков, покачала головой и вновь застрекотала машинкой.

Из-под лапки машинки вилась длинная марлевая лента бинтов. Бинты свивались кольцами возле ажурных лап “Зингера”. Казалось, еще немного — и он переступит своими куриными лапами. И он переступал…

ОНА высунула язык и скорчила рожу той, шьющей белое платье для ран.

Эскалатор включился и повез ЕЕ вверх. ОНА так и осталась сидеть.

— Что за дрянь тебе снится? — крикнула вдруг та, оставшаяся на платформе.

— Ты ничего не понимаешь! — крикнула в ответ ОНА. — Это мой сон! Я еду, куда хочу!

— Сначала реши, куда ты хочешь, — язвительно заметила она.

— Я? — тихо спросила ОНА у самой себя. И закрыла глаза ладонями.

 

 

 

Шумела вода.

ОНА стояла в ванне под мелким дождиком душа.

По прозрачному занавесу стекали струи воды.

Тихо звякнул ключ в замке, раздались чьи-то осторожные шаги.

ОНА стояла под душем, закрыв глаза.

Дверь ванной комнаты приоткрылась, как в дешевом триллере.

ОНА повернулась спиной к занавесу, подняла руки, подставив ладони струям.

Внезапно кончилась вода.

ОНА посмотрела в недоумении на рассекатель, перевела взгляд на кран.

На кране покоилась мужская рука.

— Тихо, — предупредил мужчина. — Без глупостей.

ОНА повернулась.

Мужчина отдернул занавес.

— Может, сначала поужинаем? — спросила ОНА.

— Да перебьемся, — ответил мужчина и добавил: — Хочешь, я тебя вытру?

— Ну, раз искупать не успел, так хоть вытри, — согласилась ОНА, протягивая ему полотенце.

В комнате зазвонил телефон.

Мужчина вышел из ванной, нашел в комнате на полу возле журнального столика телефон, снял с рычага трубку, а затем выдернул шнур из розетки.

 

 

 

В баре было полутемно. На стойке бара стоял телефон.

Подруга положила телефонную трубку на рычаг и сказала стоящему рядом бармену:

— Странно. Сначала кто-то снял трубку, потом было занято, а теперь никто не отвечает…

— Что будем пить? — по-деловому осведомился бармен, убирая телефон под стойку.

— Грех не напиться, когда с тобой не хотят даже говорить, — сказала Подруга и попросила: — Покрепче чего-нибудь.

Бармен слил в высокий стакан что-то из двух бутылок, бросил в коктейль пару вишен, несколько кусочков льда и, опустив в напиток соломинку, протянул стакан Подруге.

Подруга оглядела густо набитый посетителями бар, спросила:

— Туристы понаехали?

— Студенты, — ответил бармен.

Подруга высмотрела себе свободное местечко в дальнем темном углу. Она присела на низкий диванчик, вытянула ноги.

За соседним столиком сидела компания: разношерстная, разновозрастная и веселая. Прямо на столе пристроился какой-то тип латиноамериканской наружности.

— “Бесаме, бесаме мучо…” — пропел Тип подошедшей к столику официантке с ногами длинными — от самой шеи, в юбке короткой — по самую попу.

Официантка составила на поднос пустые стаканы, а затем наклонилась и поцеловала парня безо всякого выражения, будто стол вытерла.

Компания зааплодировала.

Официантка ушла.

Тип повертел головой, увидел Подругу, сыграл скоропостижную влюбленность и, встав перед Подругой на колени, сказал с испанским акцентом:

— А девушке грустно? Красивые девушки не должны грустить!

— Я не девушка, я журналист, — поправила Типа Подруга.

— Ой! — изумился Тип. — Ты журналист? Напиши про меня в свою газету!

— Обязательно напишу, — пообещала Подруга.

Тип подсел к Подруге, взял ее руку, поцеловал ладошку и, отпив из ее стакана, сказал сладко:

— Я люблю всех девушек, а тебя — особенно!

 

ОНА лежала на постели, прикрывшись простыней. Курила.

Мужчина сидел на краю дивана.

— Ты знаешь, — говорил он, — мне иногда кажется, что я был счастлив только с тобой… Ты не жалеешь, что мы расстались?

ОНА пожала плечами.

— Нет, мне там неплохо, но как-то все время не хватает тебя, — сказал Бывший Муж.

— Когда ты жил со мной, тебе не хватало ее… Теперь тебе не хватает меня…

Он забрал у НЕЕ сигарету, потушил окурок в пепельнице, лег рядом, обнял.

— Я хочу к тебе вернуться, — сказал он.

ОНА высвободилась из объятий, села, прислонившись спиной к стене, поджала ноги и натянула простыню на колени.

— Какая разница, — сказала ОНА, — кто из нас жена, а кто любовница? Мы нужны тебе обе. Обе, — повторила ОНА. — Поэтому не стоит городить огород и разрисовывать паспорт штампами. Мне достаточно тебя приходящего, ей достаточно тебя возвращающегося… Кстати, почти три, — взглянула ОНА на часы. — Тебе не пора?

— Сейчас пойду, — он встал, взял с кресла брюки. — Она хорошая, — сказал в пространство.

— Я знаю, — кивнула ОНА.

— И ты хорошая, — сказал Бывший Муж.

— Я знаю, — кивнула ОНА.

— А я — плохой, — сказал Бывший Муж.

— Я знаю, — кивнула ОНА. — Но мы обе тебя любим. Каждая по-своему. А ты любишь нас, каждую по-твоему…

Он застегнул молнию на куртке, помахал кепкой:

— Привет!

— Только не заводи третью! — крикнула ОНА вдогонку.

— Почему? — вернулся Бывший Муж из прихожей.

— В треугольнике можно жить, — пояснила ОНА, — а квадрат загонит нас всех в клетку.

— Никакой логики! — не согласился Бывший Муж. — Треугольник — тоже замкнутое пространство, та же клетка. Это я тебе как физик лирику говорю.

— Ерунда! — возразила ОНА и встала с дивана, завернувшись в простыню. — У квадрата со временем сглаживаются углы и он становится замкнутым кругом.

— А в треугольнике углы обостряются, — в тон ей продолжил Бывший Муж, — и он превращается в конфликт.

— Мы будем решать конфликты мирным путем, — пообещала ОНА. — Пригоним парочку танков, троечку бомбардировщиков…

— Все женщины — террористки, — заключил Бывший Муж.

— Все мужчины — жертвы, — ОНА поцеловала его и подтолкнула к выходу.

Бывший Муж ушел.

ОНА открыла балконную дверь.

Где-то далеко прогремел суставами поезд. Пронеслась вереница огней.

 

 

 

ОНА стояла на полустанке, на заброшенной платформе.

Шел снег.

А мимо проносились поезда.

И не останавливались.

ОНА стояла на платформе…

Заснеженная платформа с пролетающими мимо поездами…

Кто-то открыл окно вагона и на платформу упал смятый пакет из-под молока…

Она ехала в поезде и смотрела из окна купе на заснеженную платформу. Вдруг она увидела, что под искристым снегопадом в сугробе стоит ОНА.

Она вскочила и начала открывать окно.

Но окно не поддавалось.

Она разбила окно, и осколки полетели на пол купе, на полки. Полетели, увлекая за собой чашки и заварной чайник, и бутылку из-под пива…

Со столика купе капала вода.

Она высунула голову в окно, ее волосы подхватил ветер, ветер догоняющий поезд. И волосы заметались, захлестали по лицу!

— Здесь не останавливаются поезда! — закричала она ТОЙ, стоящей на одинокой платформе.

Пустая заснеженная платформа. Крупные хлопья искусственного нафталинового снега. Заколоченное окошечко кассы.

 

 

 

ОНА вошла в редакционный кабинет, повесила сумку на спинку стула и села, оперевшись подбородком на руки.

— Здорово! — сказала Подруга.

— Что нового? — спросила ОНА.

— Новые синяки у тебя под глазами, — ответила Подруга.

ОНА выдвинула верхний ящик стола, достала из него косметичку, посмотрелась тоскливо в зеркало и сказала:

— Полночи писала… переводила…

— Да что ты говоришь! — неискренне удивилась Подруга и добавила тем же лживым голосом: — Бедненькая…

Подруга достала из своего стола кипятильник, пачку чая.

ОНА подкрашивала глаза.

Подруга опустила кипятильник в стакан с водой, включила его, а затем подошла к стоящему в углу бумажному мешку, доверху набитому какими-то бумагами. Всунула в мешок руку и, поворошив там, объявила:

— Вот сейчас мы узнаем, какая песня была названа лучшей песней месяца большинством наших читателей, — Подруга вынула из мешка почтовую открытку, прочла с южнорусским выговором: — “Дорогая редакция, мы тут с женой посоветовались и решили, что лучшая песня — “Средиземное море”. Она душевная и правильно отражает трагическую ситуацию, сложившуюся в средиземноморских странах, благодаря захватническим действиям Израиля”, — читая все это, Подруга вернулась к столу, выключила кипятильник, бросила в стакан заварку.

Чаинки опускались на дно, окрашивая кипяток в кроваво-коричневый цвет. Подруга бросила в чай два кусочка сахара, размешала и поставила перед НЕЙ на стол.

— Мой тоже полночи работал. Что-то у вас как синхронное плавание… Не за одним ли столом писали? — спросила Подруга безо всякого перехода.

ОНА взяла чай, добавила в него еще кусочек сахара, кивнула Подруге:

— Спасибо, чай замечательный! А “Средиземное море” — дрянь редкостная. Не давай ей первый приз.

— Это для тебя дрянь, — не согласилась Подруга, — а для ветерана, — она взглянула на открытку, — Боборыкина из Курска — это лучшая песня месяца! У тебя просто от недосыпа настроение плохое…

— Между прочим, когда твой муж еще был моим мужем, он возвращался от тебя только под утро. К завтраку, — сказала ОНА, отхлебывая чай.

Подруга достала из сумочки сигареты, нашарила в кипе бумаг на столе спички и сказала примирительно:

— Было дело. Пойдем, покурим…

— Не хочу, голова соломенная, — отказалась ОНА.

— Да, совсем забыла, — остановилась Подруга в дверях, — тебе командировку хотят навялить куда-то в Прибалтику.

— А чего ж не съездить? Поеду, — сказала ОНА.

— Ты что! — возмутилась Подруга. — Там сейчас мрак, сырость, с моря дует, и национальная одежда — зонт.

— А здесь светло, тепло, на пляже песочек белый и национальная одежда — раскладушка.

— Почему раскладушка? — спросила Подруга.

— Чтобы из очередей на ночь не уходить, — пояснила ОНА.

— А-а, — протянула Подруга, — а мы-то, серые… — и закрыла за собой дверь.

ОНА отодвинула пустой стакан и “легла” на стол, прижавшись щекой к стеклу, под которое были подсунуты какие-то записки, фотографии и визитки.

ОНА зажмурила один глаз, потом другой, а потом — закрыла оба. И вздохнула. Тяжело-тяжело…

 

 

 

Лошадь с грациозной наездницей прыгала через барьер и падала, подламывая передние ноги, в воду…

Лошадь ломала барьер и, окутанная фонтаном брызг, падала в воду. Наездница летела в рапиде следом за лошадью…

Белая лошадь прыгала через барьер, цепляя задними ногами высокую “кирпичную” стену. И падала, обдав брызгами стоявших рядом зрителей, в воду…

Белая лошадь взлетала над барьером…

Белая лошадь взлетела над барьером!

Лошадь взлетела над барьером и — через стену! через канаву! Копыта коснулись земли, подняв облако серой пыли. Но задние ноги оступились, попали в воду. Лошадь споткнулась, попыталась выбраться на высокий берег, но вновь оступилась: осыпалась под копытами земля — край канавы, наполненной водой. Лошадь взвилась на дыбы. Наездница натянула поводья. Лошадь еще раз попыталась выпрыгнуть из воды. Наездница не удержалась и закричала, падая:

— Не хочу!

 

 

 

— Вот и я говорю, — сказала Подруга, сидящая за столом напротив, — что в Прибалтике сейчас делать нечего! Пусть “мораль и право” едет. А мы — “письма”. Нам бы на Юг, по тревожному сигналу…

— Что? — очнулась ОНА.

— По тревожному сигналу с Юга из пункта А в пункт Б выехал специальный корреспондент центральной газеты…

ОНА встала, потянулась.

— Сколько времени потребуется специальному корреспонденту, — продолжала Подруга, — на глушение тревожного сигнала, если температура воды на Черноморском побережье Кавказа 24 градуса по Цельсию, а персики на базаре — рубль килограмм…

— Я в Прибалтику поеду, — сказала ОНА. — Там в море стоит белая лошадь. А над ней кружатся чайки… “У моря попрошу любви и поделюсь любовью с морем…”

— Далась тебе эта Прибалтика! Страна неуютная! Люди холодные… Терпеть не могу! Ладно, ты хоть язык знаешь…

— Я знаю язык? Ты смеешься? — криво улыбнулась ОНА. — Просто у меня есть словарь… Хотя, нет, вру, конечно… Я просто люблю. Просто люблю эту неуютную страну и это холодное море. Тем более что там, в море, по колено в воде стоит белая лошадь…

 

 

И белая лошадь стояла в море, опустив голову к самой воде.

И чайки кружились над ней, разрывая криками ветер.

И серые волны падали на черные камни.

И разбивались.

ОНА стояла на балконе красивого двухэтажного дома и смотрела на море. Рядом с ней стоял серьезный пожилой мужчина в несерьезных джинсах и с несерьезными длинными — до плеч — волосами.

— У нас как-то не принято строить одинаковые дома, — говорил мужчина с мягким прибалтийским акцентом, — и хотя проекты называются типовыми, вы, пожалуй, не встретите двух одинаковых домов, двух одинаковых хуторов или дач… Я сейчас познакомлю вас с нашим ведущим, но очень молодым архитектором. Он как раз только что получил диплом за лучший коттедж. В Финляндии, — начал было рассказывать мужчина, но в этот момент на балкон, больше напоминающий огромную террасу, вышел ОН.

ОН нес в руках поднос с чашечками кофе.

И куда-то вдруг исчез звук. Остался лишь шум моря. А потом возникла музыка.

Пожилой архитектор беззвучно шевелил губами, что-то рассказывая, кивал на НЕГО и улыбался.

ОНА смотрела на НЕГО, не мигая.

И ОН смотрел на нее, не отрывая взгляда.

Мужчина взял с подноса чашечку кофе.

ОНА тоже потянулась за кофе, но промахнулась и наткнулась на его руку. Поднос в ЕГО руках дрогнул. Чашки медленно поползли по пластиковой гладкой поверхности и полетели вниз плавно, как два золотых осенних листа. И разбились. На мелкие дребезги. Обдав всех, стоявших на балконе, коричневым дождем.

ОНИ даже не посмотрели вниз.

Пожилой архитектор улыбнулся и ушел с балкона.

ОНИ смотрели друг на друга.

Не говоря ни слова.

Только глаза.

Только глаза.

Глаза в глаза.

Взгляды одни.

И во взглядах — вместилось все.

А море шумело.

 

 

 

А ОНИ сидели на камне.

Прислонившись спиной друг к другу.

И волна все пыталась лизнуть ЕЕ пятки.

— Где ты был раньше? — спросила ОНА.

— Нигде, — ответил ОН.

— Раньше тебя не было, — сказала ОНА. — И меня тоже не было, — сказала ОНА. — И моря тоже не было, — сказала ОНА. — Потому что море рождается от Любви, — сказала ОНА. — Я тебя люблю, — сказала ОНА. — И поэтому море есть. И поэтому я есть. И поэтому ты есть…

 

А ОНИ сидели на камне.

Прислонившись спиной друг к другу.

И волна все пыталась лизнуть ЕГО ноги.

— Почему ты не приезжала раньше? — спросил ОН.

— Не знаю, — ответила ОНА.

— Почему ты не приехала позже? — сказал ОН. — А теперь я боюсь за тебя, — сказал ОН. — Потому что люблю тебя, — сказал ОН. — И теперь мне будет страшно тебя потерять, — сказал ОН. — Ты ведь маленькая, — сказал ОН. — И еще не знаешь, что яркая Любовь очень быстро сгорает… Чем она ярче, тем быстрее горит…

 

А ОНИ сидели на камне.

Прислонившись спиной друг к другу.

И волна, откатившись до самого горизонта, все пыталась слизнуть с неба Луну.

 

В гостинице на смятых простынях ОНИ лежали нагие.

И ОН гладил ЕЕ плечи.

И целовал ее руки.

— Представляешь, — повернулась ОНА, — какая глупость: приехать в командировку, чтобы написать о тебе, а вместо этого — влюбиться в тебя.

— Почему же глупость? — обиделся ОН.

— Потому что командировка — это всего три дня, — сказала ОНА. — И завтра я улетаю.

ОН потянулся к ЕЕ губам…

 

 

 

Поцелуй долгий-долгий.

Белые шары хризантем в руках у НЕЕ.

И слезы.

ОН целовал ЕЕ щеки. ОН целовал ЕЕ слезы. ОН говорил:

— Не надо плакать, пожалуйста.

ОНА соглашалась:

— Не надо, я знаю.

Симпатичные девушки в синих кителях привязывали на сумки и чемоданы бирки аэрофлота и посматривали с завистью на НИХ.

ОНИ стояли возле турникета. За турникетом были пассажиры. Перед турникетом — будущие пассажиры. А из соседнего турникета ползла очередь прошлых пассажиров.

— Девушка, прощайтесь повеселее, — поторопили ЕЕ. — Вы одна остались…

ОНА кивнула:

— Да, я осталась одна, — и, закусив губу, шагнула в дольку турникета. Потом оглянулась, спросила одними губами: — Мы прощаемся на всю жизнь?

— На всю жизнь, — сказал ОН. — До самой встречи.

— А материал я так и не написала, — сказала ОНА, протягивая свой паспорт девушке в синем кителе.

— И чего вы так плакали? — с осуждением спросила девушка. — Нельзя так плакать, — добавила поучительно.

— Я женщина, мне можно плакать, — сказала ОНА, забирая паспорт.

 

 

 

ОНА сидела в салоне самолета, прислонившись щекой к иллюминатору.

— А чем вы занимаетесь? — спросил у НЕЕ сосед по креслу: седой выхоленный мужчина при костюме и галстуке.

— Что? — переспросила ОНА.

— Вы актриса? — улыбнулся сосед.

— Я журналист, — со вздохом сказала ОНА. — А еще я перевожу чужие стихи на чужой для них язык.

— Как интересно! — в глазах мужчины загорелись восторг и похоть. — Почитайте что-нибудь чужое!

— “У моря попрошу любви и поделюсь любовью с морем”, — прочла ОНА без выражения.

— А! — догадливо просиял мужчина. — Вы переводите с японского!

— С японского? — удивилась ОНА. И согласилась: — Наверное… А может быть, это одно и то же, — и отвернулась.

 

 

 

Где-то там, далеко-далеко внизу лежало синее море.

Теплое море.

ОНА сидела на самой верхушке острого утеса. В белом своем платье.

На горизонте качалась яхта с белым парусом.

И на палубе яхты сидела ОНА. В белом своем платье.

Синие волны были прозрачными. Там, внизу, в зарослях фиолетовых водорослей плавали хвостатые дивные рыбы.

И легко рассекая прозрачные волны, ОНА плыла, удаляясь от берега к горизонту…

На берегу она мыла посуду. Она оттирала закопченные бока чайника песком, а затем смывала грязный песок морем. И от чайника расплывалась по прозрачному морю серая лужа.

Она оторвалась от мытья посуды и спросила сердито:

— Разве ты умеешь плавать?

— Нет, — сказала ОНА и перевернулась в воде на спину, подставив лицо солнцу.

— Разве ты умеешь плавать? — спросила она, окуная в прозрачное море тарелку.

— Нет, — сказала ОНА и подошла к борту белоснежной морской красавицы.

— Разве ты умеешь плавать? — спросила она, выплескивая в прозрачное море остатки супа из кастрюли.

— Нет, — сказала ОНА и, легко оттолкнувшись от скалы, полетела вниз, головой вниз полетела в прозрачные синие волны, крича на лету: — Нет!..

 

 

 

ОНА сидела на диванной подушке, брошенной прямо на пол перед низким журнальным столиком, и печатала на машинке.

Рядом на полу были разбросаны и разложены листочки с записями. На одном из листов стояла пепельница, полная окурков.

Тихо открылась входная дверь, раздались осторожные шаги, и в дверном проеме появился ЕЕ Бывший Муж.

— Сантехника вызывали? — спросил Бывший Муж, расстегивая ширинку.

ОНА вздрогнула и обернулась.

— Так, где тут у вас поломалось? И что, пИсать совсем некуда? — продолжал Бывший Муж.

— Ты? — разочарованно протянула ОНА.

— Ну что, хозяйка, трояк дашь… — Бывший Муж расположился в кресле, потеснив словари и записные книжки.

— Не надо, — попросила ОНА, — не до игрушек.

— Что делаешь? — тут же сменил тон Бывший Муж и застегнул брюки.

— Книжку дописываю, — сказала ОНА и встала. — Кофе будешь?

Бывший Муж кивнул.

ОНА направилась на кухню, по пути жалуясь:

— Через две недели сдавать, а у меня еще треть не готова, хорошо, хоть подстрочник…

Бывший Муж загородил ей дорогу и попытался обнять.

ОНА увернулась.

— Не надо, — попросила, проскальзывая под рукой.

— Как это не надо? — удивился Бывший Муж. — Надо! Обязательно надо делать перерывы в работе…

— Все! — перебила ОНА.

— Что все? — спросил Бывший Муж.

— Больше ничего у нас с тобой не будет, — сказала ОНА.

— Как это так? — Бывший Муж опустился на кухонную табуретку.

— А вот так, — сказала ОНА, включая в сеть кофемолку.

— Та-ак, — протянул Бывший Муж и встал.

Он вышел из кухни, но тут же вернулся.

— А что произошло? — спросил у НЕЕ подозрительно.

— Я съездила в командировку, — пояснила ОНА, высыпая кофе в кофеварку.

— И что?

— И влюбилась, — просто закончила ОНА.

— Ну да! — не поверил Бывший Муж.

ОНА кивнула:

— Представь себе. Так бывает.

— А как же я? — растерянно спросил Бывший Муж.

— При чем здесь ты? — удивилась ОНА. — Ты — мой бывший муж, мы с тобой никакими узами не связаны… Да у тебя вообще новая семья!

— Но я тебя люблю! — возразил Бывший Муж.

— А я… Я люблю ЕГО, — сказала ОНА.

— Ты с кем-то переспала? — брезгливо уточнил Бывший Муж.

— Я полюбила, — поправила ОНА и, выключив плиту, села за стол.

Бывший Муж вновь присел на кухонный табурет.

— Отдай мне, пожалуйста, ключи, — попросила ОНА.

Он вынул из кармана ключи и положил их на стол. Вновь встал.

— Подожди, давай выпьем кофе, — предложила ОНА.

Бывший Муж вновь — в который уже раз — сел.

ОНА разлила кофе по чашкам. Пили молча. Молча покурили.

— Кошмар, — вдруг сказала ОНА, — никак не могу строчку найти! Перевести перевела, смысл дошел, а строчка одна никак не получается: “Хочу убежать в весну без прошлого за спиною… та-та-та, та-та-та, та-та… но осень плетется за мною”.

— Что-то не похожа ты на счастливую влюбленную женщину, — сказал Бывший Муж. — А он… Он что…

— ОН тоже любит меня, — сказала ОНА.

— Так ты уезжаешь, что ли? — спросил Бывший Муж.

ОНА отрицательно помотала головой.

— А-а, он сюда приедет, — догадался Бывший Муж.

ОНА вновь покачала головой.

— Женат что ли? — спросил Бывший Муж.

— Да нет! — вдруг заорала ОНА. — Нет! Мы слишком любим друг друга и нам нельзя быть вместе!

— Интересная теория, — покивал задумчиво Бывший Муж и, допив кофе, добавил: — Дураки вы оба. Или я дурак.

— Ты умный, — сказала ОНА тихо и перевернула чашку дном вверх, как это обычно делают для гадания.

И черная капля сорвалась с золотого обреза чашки. И упала на стол.

Черная капля на белом столе

 

 

А ОНИ бродили по улицам города, взявшись за руки.

И целовались под каким-то фонарем.

— Наконец-то ты приехал ко мне, — говорила ОНА между поцелуями.

— Нет, это ты наконец-то приехала ко мне, — не соглашался ОН.

— Посмотри, это ведь мой город! — говорила ОНА.

— Да что ты! — смеялся ОН. — Мой!

— Это Москва? — спрашивала ОНА у проходившего мимо старика.

— Это Рига? — смеялся вслед старику ОН.

ОНИ целовались и, взявшись за руки, снова брели куда-то.

— Ну, хорошо, — соглашалась ОНА, — пусть это будет Рига.

— Да ладно, — смеялся ОН, — пусть Москва.

— Тогда уже — лучше Париж! — предлагала ОНА.

— Чем же Париж лучше? — удивлялся ОН. — Там нет тебя. Там очень плохо!

— И тебя там нет, — говорила ОНА. — Я бы умерла там без тебя.

 

И ОНИ опять целовались.

И летели куда-то на карусели.

И жгли костер на берегу моря.

И рвали цветы на какой-то подмороженной клумбе.

И опаздывали на какую-то электричку.

И мокли под дождем на пустой автобусной остановке.

И целовались в машине, откинув спинки сидений, а мимо НИХ неслись легковушки, автобусы, грузовики.

 

А потом ОНИ сидели за столиком в полутемном кафе и ОНА переворачивала донышком вверх тонкую кофейную чашку…

 

— Ты умеешь гадать? — спросил ОН.

ОНА кивнула.

— Давай посмотрим, — предложил ОН и взялся за перевернутую чашку.

— Нет, я боюсь.

— Почему?

— Я боюсь, — повторила ОНА, — что однажды загляну в свое будущее и не увижу там тебя.

ОН улыбнулся:

— Куда же я денусь?

— И в самом деле, — тоже улыбнулась ОНА. — Куда ты денешься! А денешься, так я возьму, и старым испытанным способом тебя завоюю! Оккупирую…

— Не надо! — враз посерьезнел ОН. — Ты ничего не знаешь. Не надо так говорить! Ты… Вы все… Вы же ничего не понимаете… И ты не понимаешь… А я не могу тебе это перевести, — добавил ОН. — Это нельзя просто перевести с языка на язык. Это — как переводить стихи: мало знать, нужно еще чувствовать…

— А я чувствую, — сказала ОНА. — Чувствую, что люблю тебя.

 

И ОНИ снова целовались в кафе, на улице, на пляже.

И ОНА встречала ЕГО у аэрофлотовского турникета.

А ОН встречал ЕЕ на вокзале.

И ОНА махала ЕМУ из окна вагона отъезжающего поезда.

И ОН оставлял ЕЕ одну на перроне, на ходу вскакивая в тихо скользящий по рельсам вагон.

 

 

 

И однажды была ночь.

И однажды ОНА зажгла свечу.

И однажды ОНА, поцеловав ЕГО, спросила:

— Мы когда-нибудь будем вместе?

ОН открыл глаза, притянул ЕЕ к себе и ответил вопросом на вопрос:

— Разве мы не вместе?

ОНА высвободилась, села, прислонившись к стене, натянула на колени простыню.

— Нет, — сказала ОНА. — Всегда вместе? Я устала тебя провожать. Когда-нибудь ты уедешь, а я умру. Без тебя.

ОН тоже сел.

ОН закурил.

ОН сказал, стараясь говорить мягко:

— Когда-нибудь это должно было случиться. Я всегда боялся начать этот разговор первым.

ОНА обняла ЕГО, присев за ЕГО спиной, скрестила руки у НЕГО на груди.

ОН поцеловал ЕЕ руки, сказал:

— Мы… не сможем быть вместе.

ОНА замерла, потом спросила испуганно:

— Почему? Разве ты не любишь меня?

— Я люблю тебя, — сказал ОН. — Но ты для меня — не просто ты… Не надо, — прервал ОН самого себя, — я не смогу тебе объяснить. Попробуй сама понять, хорошо?

 

 

 

ОНА сидела на разобранном диване в ночной рубашке. Вернее, стояла на коленях, закрыв глаза и сложив руки лодочкой перед грудью.

— Господи, — шептала ОНА, — Господи! Сделай так, чтобы он не уходил… Господи, я ведь без него жить не могу! Господи! Я прошу тебя, сделай так, чтобы он не уходил! Господи… Ну, неужели…

Зазвонил телефон.

ОНА бросилась к аппарату, стоявшему на полу возле журнального столика.

— Да! — крикнула в трубку.

— Это я. Не разбудил?

— Нет! Что ты! Я ждала…

— У меня через полчаса самолет, — перебил ОН. — Я позвонил попрощаться.

— Как попрощаться? Какой самолет? — заплакала ОНА.

— Я улетаю.

— Почему? Я тебя умоляю! Пожалуйста! Нам с тобой нужно поговорить! Нельзя же так! Понимаешь, нельзя! — кричала ОНА сквозь слезы.

— Не плачь, пожалуйста, — попросил ОН. — Мы с тобой уже обо всем поговорили… Я не могу иначе, а ты… Ты здесь ни при чем.

— Ну, раз я ни при чем, какого же черта ты меня бросаешь? — возмутилась ОНА.

— Подожди. Давай договоримся, — предложил ОН, — я перезвоню тебе через пять минут. Ты за это время успокоишься, и мы решим, что останемся друзьями, что я буду звонить, что мы еще увидимся… Ладно?

— Конечно, — проплакала ОНА.

— Нет, сейчас не надо ничего говорить.

ОНА зажала рот ладонью, слезы катились по щекам.

— Я перезвоню, тогда… Только без слез… А если ты… Если тебе… Тогда не снимай трубку, ладно?

В трубке запищали короткие гудки.

— Господи, — зашептала ОНА, глотая слезы, — только не конец! Господи! Пусть… Только бы не насовсем… Он перезвонит… Он перезвонит…

Раздался звонок в дверь. Резкий, требовательный.

ОНА бросилась к двери, как была босиком, в ночной рубашке. Путаясь в замках, шептала:

— Ну конечно, какой самолет… он пошутил… Ты пошутил? — крикнула ОНА, распахивая дверь. — Я знала! Ты не мог!

На площадке было пусто.

Этажом выше раздался какой-то шорох.

— Ты куда? — крикнула ОНА в темноту подъезда. — Ты пошутил?

Наверху кто-то приглушенно засмеялся.

— Я знала, ты не мог улететь… Как ты меня напугал! — ОНА шагнула на ступеньки пролета.

Этажом выше засмеялись, уже не скрываясь. Два голоса: мужской и женский.

ОНА кинулась назад к двери, но порыв сквозняка захлопнул дверь с металлическим лязгом прямо перед ЕЕ носом.

И почти в то же мгновенье в пустой  квартире зазвонил телефон.

ОНА дернула дверь.

Дверь не поддалась.

Телефон звонил.

Этажом выше перестали смеяться, раздались нетвердые шаги.

ОНА плакала и колотилась в дверь. ОНА стучала по двери ногами. ОНА молотила кулаками.

Дверь не поддавалась.

По ступенькам спускались еле державшиеся на ногах Подруга и Муж. Для одной — Бывший, для другой — самый что ни на есть Настоящий. Муж.

— Здорово мы тебя разыграли? — спросила Подруга заплетающимся языком.

ОНА плакала, кричала что-то несвязное.

Телефон смолк.

— Слушай, что у тебя? Проблемы? — тоже заплетающимся языком спросил Муж.

ОНА опустила руки. Бессильно. Повернулась спиной к двери и начала медленно сползать вниз, плача беззвучно.

— А мы ее щщас откроем! — бодро сказала Подруга.

— К-котенок, — икнул Муж, — не надо плакать из-за какой-то паршивой двери…

Подруга присела рядом с НЕЙ:

— Ой, а мы так напились где-то… И тебе принесли, — Подруга попыталась похлопать ЕЕ по плечу, но промахнулась.

 

Троица сидела на полу в комнате.

На полу же стояла почти пустая бутылка коньяка, рюмки, пепельница, полная окурков, и на обрывке “вечерки” сиротливо приютился цыпленок табака.

— А у него собака белая-белая! — рассказывала пьяная Подруга. — Зовут Бил…

— Это у него собака? — спросил Муж.

— Ага, — кивнула Подруга, — белая-белая. Зовут Бил…

ОНА молчала, только прихлебывала из рюмки. И не пьянела.

— А он говорит: возьми мою собаку, — лепетала Подруга.

— Он уехал, — уточнил Муж.

— Ага, — кивнула Подруга. — И мы прямо из Шереметьево… Ой! — радостно всплеснула она руками. — Я вспомнила, где мы пили!

— Он улетел, — опять уточнил Муж. — Насовсем.

ОНА повернула к Бывшему Мужу глаза, полные слез и ужаса и закричала вдруг, заплакала, отшвырнув рюмку.

Подруга и ее Муж переглянулись.

— Ты чего? — спросила Подруга. — А-а, она знала Осю, — сказала Подруга Мужу и добавила печально: — А Ося улетел в Израиль… Слушай, разве ты любила Осю? — удивилась вдруг Подруга.

— Какого, к черту, Осю? — крикнула ОНА.

— Который улетел в Израиль, — пожала плечами Подруга. — А собаку нам оставил… Слушай, возьми собаку, она белая-белая!

— У него еще ворона была. На пальме, — добавил Муж, разливая остатки коньяка. — Не плачь, котенок, — попросил он, обняв свою бывшую жену, — все мужчины куда-то все время улетают… Даже если погода нелетная…

Подруга улеглась на пол, бормоча как во сне:

— А собаку нам отдал… зачем нам собака… белая-белая…

 

 

 

Прозвонил телефон.

Раз, другой, третий.

Звонил непрерывно.

ОНА выдернула телефонный шнур из розетки.

Телефон продолжал звонить.

ОНА бросила на телефон подушку.

Телефон стал звонить одним сплошным звонком.

ОНА выбросила его в форточку.

А звонки все шли, шли и шли…

И потом в дверь застучали. Наверное, даже ногами. И закричали:

— Если сейчас не откроет, надо дверь выламывать!

— Милиционера позовите кто-нибудь!

— Неужели в таком шуме можно спать и ничего не слышать?

ОНА присела рядом с большой белой собакой, обняла лохматую собачью голову и сказала:

— Хрен вам. Я в такое время спать никогда не ложилась… Я сова, ночная птица. Я всегда ложусь спать на рассвете…

Тут закаркала ворона на пальме. Серая ворона с черным клювом закаркала на пальме. На пальме, растущей из кадушки, закаркала серая ворона…

А в дверь колотили. А за дверью кричали.

А потом дверь покачнулась и выпала вместе с рамой.

На пороге квартиры стояли какие-то люди. Потные, красномордые, они орали во все свои глотки:

— Видите! Она не спит!

— Она сумасшедшая!

— Ее надо отправить в психушку!

— Таких стрелять надо!

Ворона перестала каркать и слетела к НЕЙ на плечо. А белая собака положила свою голову на ЕЕ колени.

— ОН улетел, — сказала ОНА и прижалась щекой к лохматой собачьей морде.

— Она ненормальная! — кричали за порогом.

— Пусть скажет! Пусть что-нибудь скажет! Пусть-пусть скажет!

ОНА молчала и гладила собаку.

— Вот видите! — орали они. — Ей люди — ничто! Она даже говорить с нами не хочет!

— А может она не умеет? — робко спросил кто-то.

— Умеет-умеет! — закричали все.

И тогда она сказала:

— ОН улетел… ОН улетел…

— Вот видите! — обрадовалось сразу это тысячеглазое и тысячемордое орущее.

И появились люди в белых халатах.

Белые халаты подходили к НЕЙ, растопырив руки, как мальчишки, которые хотят поймать ворону.

И ОНА сказала:

— У меня тоже есть белый  халат. Я ходила в нем в больницу, где работают мои друзья. И меня там поили чаем…

— Мы тебя тоже напоим чаем, — угрожающе пообещал один из белых халатов.

— Я не хочу ваш чай, — сказала ОНА и легла рядом с собакой на пол. — У меня есть свой. А пальму я привезла из Сочи. Вы мне не верите? Я член Союза журналистов…

— Верим-верим, — ответили белые халаты.

— ОН улетел, — сказала ОНА и закрыла глаза.

 

 

 

Аэропорт.

ОН ждал ЕЕ в зале прилета.

Появились первые, прилетевшие из Москвы — с коробками, сумками, тортами…

ОНА шла почти последней.

Встретились молча. Даже не поцеловались.

Ни слова не говоря, вышли из аэровокзала. Сели в машину.

ОНА молча закурила. ОН тоже.

ОН включил зажигание. Машина медленно тронулась с места, развернулась и покатила по дороге к городу.

— Я приехала, чтобы понять, — вдруг сказала ОНА.

— Я знаю, — сказал ОН.

 

 

 

Аккуратненькое протестантское кладбище. Старое — возле кирхи. Новое — уже за кладбищенской стеной, на косогоре.

От колонки с водой шла к новому кладбищу женщина в черном: черное платье, черный платок, черные мужские ботинки. Лишь волосы из-под платка белые. Старуха, наверное…

Старуха несла полный бидон воды. Тяжело несла. Она дошла до металлической ограды, за которой было могил пятнадцать-двадцать. Над каждым холмиком — одинаковые черные плиты. И на каждой плите — цветы в банках.

Старуха переходила от могилы к могиле, наливая в банки воду, бормоча что-то про себя. То ли молилась. То ли причитала.

Последние капли из бидона она выплеснула на зеленую траву. И все еще бормоча что-то себе под нос, отнесла бидон к старенькому велосипеду возле ограды.

Потом она вернулась. Остановилась возле входа, долгим взглядом обвела все могилы — одну за другой — будто прощаясь, и закрыла ограду. А потом села на велосипед, неловко оттолкнулась от металлической решетки и выехала на узкую сельскую дорогу.

Седые пряди бились на ветру.

Гремел бидон, ударяясь о переднее крыло велосипеда.

 

ОНИ стояли возле машины, курили.

Старуха проехала мимо них, кивнула ЕМУ, здороваясь. ОН кивнул в ответ.

— Кто это? — спросила ОНА.

— Не знаю, — ответил ОН. — Может быть, Мать. А может, Учительница.

— Почему Учительница?

— Потому что здесь похоронены мальчики 9-го класса.

— Я не понимаю, — сказала ОНА. — Они что, все вместе погибли?

— Да, ты не понимаешь, — спокойно согласился ОН. — Они не погибли. Их расстреляли.

— Немцы?

— Русские.

— Мальчиков? За что?

ОН пожал плечами.

— За то, что вышли из школы после уроков. За то, что на них была форма…

— Я не понимаю! — крикнула ОНА. — При чем здесь уроки? Форма? Когда это было?

— Недавно, — сказал ОН. — В сороковом году. Ты ведь знаешь историю. Тогда Латвию присоединяли к России. Но ты ведь не знаешь, как ее присоединяли? Да? Ты ведь не знаешь, как нас присоединяли? Кого-то — загружая по ночам до отказа товарные вагоны. Кого-то — просто поставив к стенке собственного дома. А этих пятнадцатилетних мальчиков присоединили прямо на пороге школы…

— Этого не может быть, — покачала ОНА головой. — В товарных вагонах через всю страну везли не только вас. И расстреливали в подвалах тоже не только вас. В то время…

— А мальчиков? Только за то, что на них была форма?

— Это какая-то ошибка, — не верила ОНА.

— Да, именно так потом и говорили: солдаты ошиблись, приняв школьную форму за военную, а школу за казарму…

ОНА помолчала. Потом сказала тихо:

— И из-за этого ты… Из-за этих мальчиков…

— Нет, — сказал ОН. — Не из-за них. И даже не из-за оккупации, которую вы называете присоединением. И даже не из-за того, что ты русская, — ОН приобнял ЕЕ за плечи. — Садись в машину, поедем. Я отвезу тебя в аэропорт.

ОНИ сели в машину.

— Знаешь, — сказал ОН, выезжая на шоссе, — мы с тобой что-то говорим друг другу, что-то рассказываем, и говорим вроде на одном языке… А ощущение такое, что наш диалог — это подстрочник, сделанный кем-то несведущим, кому просто попал в руки словарь. Мы, может быть, понимаем общий смысл сказанного друг другом. Мы понимаем отдельные слова. Но вот тонкости, все краски и все запахи, да даже все запятые — остались в оригинале. А оригинал уничтожен. И нам никогда не добраться до понимания. Так и мыкаться с подстрочником вечно… Ну, как бы тебе это сказать… Все равно, что вместо “я тебя люблю”, произнести: “я — ты — любовь”…

— Пример некорректный, — сказала ОНА. — Про любовь как угодно говори, хоть вообще молчи — все равно понятно.

 

 

 

Девушка в синем кителе поставила штампик в ЕЕ билет, кивнула:

— Проходите.

ОНА прижалась к НЕМУ на мгновенье, сказала тихо:

— Прости меня… Простите меня…

— Я позвоню, — пообещал ОН.

 

 

 

ОНА села рядом с иллюминатором, поджала под себя ноги.

Сосед, опустившийся в кресло рядом с ней, был маленьким толстеньким мужичонкой Он суетливо пристегнулся, поправил портфель, поставленный между ног, что-то с улыбкой сказал ЕЙ.

ОНА не отреагировала.

Сосед повторил.

ОНА отвернулась.

Тогда сосед постучал по ЕЕ плечу пухлой ладошкой и показал на незастегнутый ремень.

ОНА сбросила его руку с плеча и заплакала, наконец, уткнувшись лицом в ладони.

 

 

В редакционном кабинете Подруга сидела прямо на столе. ОНА стояла перед открытой форточкой, курила.

— Ну и наплюй на него! — сказала Подруга. — Поду-умаешь, у них национальные проблемы возникли! Да пусть он среди своих такую бабу попробует найти! Да пусть…

ОНА выбросила окурок в форточку и перебила Подругу:

— Дело не в этом… Собственно говоря, он меня и не бросал. Наоборот. У него скоро отпуск, собирается на месяц приехать… У нас с ним все хорошо… Каждый день звонит…

— Так в чем тогда дело?

— Не знаю… Как бы это объяснить… — ОНА достала из пачки новую сигарету.

Подруга отобрала у НЕЕ сигарету, прикурила сама.

— По-моему, как-то у вас не по-человечески, — сказала Подруга. — Вот есть мужик, есть баба, вроде как друг друга любят, а в постель тащат политику!

— Да не политику! — раздраженно перебила ОНА.

— Ну, историю! Какая разница? — скривилась Подруга.

— Ой, Господи, — вздохнула ОНА, — тяжело-то как!

Подруга спрыгнула со стола:

— Слушай! Нам две путевки в дом отдыха достали — шикарный пансионат в тихом Подмосковье. Не то “Березки”, не то “Рябинки”… А я не могу. Некогда! Ты не хочешь с моим поехать? На  две недели?

— Ты совсем обалдела! — сказала ОНА. — Не хочу я ни Подмосковья, ни твоего мужа!

— А чего же ты хочешь? — спросила Подруга. — Чаю хочешь?

— Отмыться хочу.

— Идея! — обрадовалась Подруга. — Я сто лет в сауне не была!

ОНА села за стол, обхватила голову руками.

— Понимаешь, мы тут вот живем все, ни о чем не помним. Влюбляемся, изменяем, деньги зарабатываем, аборты делаем, в командировки ездим… И все в каких-то проблемах своих, все у нас трудности какие-то, суета… Все жалуемся, что жизнь тяжелая, какая бы она ни была… А остановишься однажды или — тебя остановят, и как будто с другого языка тебе трудный текст перевели: сразу все ясно. И страшно оттого, что ясно…

Подруга налила чай, поставила перед НЕЙ стакан, бросила в чай сахар, размешала:

— Ну, и что в этой ясности такого страшного?

— Страшного… — ОНА задумалась, помолчала, потом вздохнула: — Тяжело-то как… Вот только теперь понимаю: как тяжело… И что такое тяжело… И понимаю, что все мои вчерашние проблемы выеденного яйца не стоят. И что жила я на самом деле легко и замечательно, хотя жаловалась, как все мы, на судьбу, работу и зарплату… А теперь навалилось — даже поплакаться некому…

— А ты со мной поделись: что там такое на тебя навалилось?

— Стыд, — сказала ОНА.

— Просто стыд? — не поверила Подруга.

ОНА кивнула.

— А с чего вдруг? За что стыдно-то?

ОНА взяла со стола какие-то гранки, просмотрела их и, разорвав, выбросила в урну. А затем, будто решившись, сказала, как выдохнула:

— Мне стыдно за мою страну.

И замолчала.

— Это стихи? — после долгой-долгой паузы, зависшей как сигаретный дым в запертой комнате, спросила Подруга.

— Это проза, — ответила ОНА.

— Ну, ты хватанула! — как-то даже восхищенно сказала Подруга. — Мне бы в голову не пришло!

— Ага, и мне не приходило, — призналась ОНА, — пока… пока не влюбилась. Назовем это так.

— Знаешь, я, пожалуй, сейчас большими буквами на ватмане напишу: “Такого-то числа, такого-то месяца, 85 года, одна тридцатипятилетняя дура влюбилась, и ей стало стыдно за свою страну” — и все это в рамочку и на стенку!

— Да, наверное, я дура, — согласилась ОНА. — И это этого еще стыднее. Перед ним. Перед ними всеми…

— А дети за отцов не отвечают, — изрекла Подруга.

— Отвечают, — не согласилась ОНА. — На моих родителях позор за поколение их родителей. На мне — позор за эти два поколения. На моих детях лежала бы вина уже трех поколений… Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Подруга. — Только теперь я понимаю, почему ты до сих пор не родила.

— И ты тоже, — уточнила ОНА.

— И я тоже, — согласилась Подруга. — Но я по другой причине. А ты все равно не права.

— Пусть, — качнула ОНА головой. — Мера вины зависит от меры ответственности.

— А мы-то серые, — попыталась было привычно пошутить Подруга, но шутка не получилась и Подруга спрятала улыбку. — Что дальше?

— Не знаю, — сказала ОНА

 

 

 

ОНА брела по Арбату.

По причесанному и набриолиненному Арбату.

Под аркой, ведущий в убогий засраный дворик, тусовалась группка молодых, красивых, зеленоволосых, красноглазых, нечесаных и немытых. Одни сидели на корточках возле грязной стены. Другие стояли, в упор разглядывая гуляющую публику. Третьи по очереди прикладывались к бутылке вина.

 

 

ОНА брела по Арбату.

Кафе, забегаловки, кафешки. На улице и в домах. И почти все — стоячие. Какая радость есть стоя! Собаки едят стоя! Кошки едят стоя! Лошади едят стоя! Все ешьте стоя, только так вы приблизитесь к природе. Жующие лица — какая экспрессия! Кусок кооперативной булки путешествует от щеки к щеке в полости рта, уменьшаясь в размерах. Стороннему наблюдателю по изменению выпуклости щек жующего ясно, с какой скоростью поглощается средняя булка средним гражданином. А лица жуют, жуют, жуют… И запивают.

 

ОНА брела по Арбату.

Возле стены, увешанной картинами, сидел на складном стульчике парнишка с гитарой. Перед ним на булыжной мостовой стояла шляпа с одинокой рублевой бумажкой. А рядом с парнишкой, перебирающим струны, стоял, покачиваясь с носков на пятки, милиционер. Милиционер заложил руки за спину. Он покачивался и слушал музыку, а в руках его — за спиной — в такт музыке покачивалась длинная резиновая дубинка. Люди спешили пройти мимо поднадзорной гитары.

 

ОНА брела по Арбату…

 

Кто-то дернул ЕЕ за рукав:

— Привет! — вертлявая черноволосая женщина лет сорока, обвешанная сумками и пакетами, радостно защебетала: — А я смотрю, кто-то знакомый ползет. Не ко мне?

ОНА помотала головой.

— Пошли, пошли! Ты ведь сто лет не была, посмотришь, как мой ремонт сделал, ликерчику хлебнем, у меня ликерчик классный, ореховый…

ОНА пожала плечами.

— Да ладно тебе, — не переставая стрекотала женщина, — когда еще в наши края забредешь, а я как раз наш издательский паек получила, даже оливки дали!

 

 

 

Женщина хозяйничала на кухне, уставляя стол всякими баночками-скляночками с дефицитом:

— Что у тебя опять случилось? К косметичке сходи, а то ты на смерть похожа.

— Тоска-ааааа, — протянула ОНА и села на низенький кухонный диванчик.

— А чего тоска? — пожала Хозяйка плечами. — Жизнь прекрасна! Сидишь в тихом отделе тихой газеты, книжка у тебя выходит… Да, слушай, чуть не забыла! Там все так с твоей книжкой носятся! Все орут: такая книжка, такая книжка! Такой автор, такой автор! Тобой главный хвалился… Ты картинки-то уже видела?

— Видела, — кивнула ОНА. — Только я не автор, а переводчик.

— Это все равно, — Хозяйка подставила стул к кухонному шкафу и начала разыскивать что-то на верхней полке, передвигая банки и пакеты. — Я от своего спрятала, — пояснила Хозяйка, — ему с компанией один хрен что хлебать. Да, как тебе моя кухня? Кафель сам лепил. В первый день изматерился весь, а потом, говорит, даже понравилось…

Хозяйка наконец-то нашла бутылку ликера, водрузила ее на стол:

— Между прочим, ты со своей книжкой очень удачно подпадаешь под юбилей. Даже дополнительный тираж хотят сделать, если сразу не получится в два раза увеличить… А получишь, как за переиздание… Сейчас я рюмочки принесу, — Хозяйка выскользнула из кухни.

— А какой юбилей? — крикнула ОНА вдогонку.

— Да годовщина этого, — Хозяйка звенела посудой где-то в глубине квартиры, — как его… ну, великого праздника присоединения к совку.

— Как праздника? — удивилась ОНА.

Хозяйка вернулась с рюмками, поставила их на стол и “нырнула” в холодильник:

— Ну да… там еще эпиграф захреначили… на титуле: “К юбилею образования латышской советской… советской, — повторила Хозяйка, воюя с какими-то свертками в холодильнике, — российской то есть… Вот черт! — выругалась она, уронив банку с майонезом.

Майонезная лужица растекалась перед холодильником. Хозяйка метнулась в ванную, набрала в таз воды и бросила в воду тряпку, а когда вышла, увидела, что на кухне пусто. Хозяйка заглянула в комнату — никого.

Входная дверь была открыта.

Хозяйка выглянула в подъезд, услышала торопливые шаги на лестнице, закричала в пролет:

— Ты куда? Подожди! Ты что, с ума сошла?

Хлопнула дверь подъезда.

Хозяйка пожала плечами и скрылась в квартире.

 

 

 

ОНА вошла в комнату одного из отделов издательства. С порога, не поздоровавшись, спросила:

— Это правда?

От столов и бумаг поднялось несколько редакторских голов.

— А, здравствуйте! — просияла пожилая Редактриса.

Остальные закивали, заулыбались.

— Это правда? — повторила ОНА.

— Что? — Редактриса удивленно вздернула бровки.

— Что моя книга выходит с эпиграфом: “К юбилею” — спросила ОНА.

— А-а, вы уже знаете, — Редактриса порылась на столе и протянула ЕЙ контрольный экземпляр. — Очень удачное совпадение, — улыбнулась она. — А главное — мы успеваем к самим торжествам в республике! Дополнительный тираж…

— К торжествам? — перебила ОНА. — Да как вы могли? Без согласия с автором…

— Деточка, — Редактриса поджала губки, — во-первых, автор давно умер…

— Расстрелян! — крикнула ОНА.

— Умер, — повторила Редактриса. — Во-вторых, мне не понятен ваш тон.

Все с интересом следили за накаляющимся диалогом.

— Но ведь у меня, — начала было ОНА.

— Да, у вас стояло: “Боже, храни Латвию”, но мы с вами с самого начала обговорили, что этот вариант эпиграфа не пройдет. И потом, что вам не нравится?

— Мне не нравится, что вы без моего ведома меняете в моей книге…

— В вашей книге, — с вызовом произнеся слово “вашей”, перебила ЕЕ Редактриса, — в отличие от многих других книг действительно талантливых молодых авторов, не поправлено и не выброшено ни строчки!

— Но эту книгу нельзя посвящать… Я не могу… Нет, я против!.. Да поймите же, — взмолилась ОНА — это не праздник.

— Деточка, — ласково проворковала Редактриса, — давайте не будем тащить политику в литературу! И дополнительный тираж…

— Да плевать я хотела на ваш дополнительный тираж, — взорвалась ОНА. — Моя книга не выйдет с этим посвящением вашему празднику!

— Что вы себе позволяете? — возмутилась Редактриса.

— Я хочу забрать рукопись, — твердо сказала ОНА.

— Да как вы смеете? — вскипела Редактриса. — Приходит тут с улицы, несет черти что! Тоже мне — молодое дарование! Да я здесь сорок лет работаю и с такой наглостью не встречалась! Раньше надо было думать, когда аванс получали! А теперь поздно! Вот! — Редактриса потрясла в воздухе контрольным экземпляром. — Уже печатается!

— Поздно? — растерянно спросила ОНА. — Аванс? Печатается?

— Прекратите истерику! — заорала внезапно Редактриса на всю комнату. И добавила вдруг неожиданно мягко: — Что с вами, деточка?

— О, Господи! — сказала ОНА. — Значит и я. И я — тоже… — и вышла из комнаты.

Редактриса развела руками, налила воды из графина в стакан, шумно выпила и также шумно вздохнула:

— Ох, уж мне эти молодые психические дарования!

За соседними столами сочувствующе заулыбались.

— И ведь талантливая девочка, — продолжала Редактриса. — А интересно, кто ей сказал?

 

 

 

ОНА сидела на бордюре под накрапывающим майским дождиком и пыталась раскурить сигарету. Слезы капали на спички и тушили огонь.

— Вам плохо? — склонился над НЕЙ какой-то военный.

ОНА даже не посмотрела на него, буркнула только:

— А катитесь вы все к чертовой матери!

С лица военного сползла сочувственная улыбка, он выпрямился, огляделся и, чеканя шаг, ушел в весенний дождик.

ОНА отбросила сигарету.

 

 

 

Строем шли пионеры под барабанную дробь.

Впереди с красным флагом — самый лучший пионер.

За ним — с горном и барабаном — тоже лучшие, но похуже.

А в колонне все остальные маршировали прилежно.

 

Небритый старик в залатанном пиджаке вел на веревке грязную тощую собаку. Старик остановился перед контейнером с мусорным ящиком, достал из холщовой сумки специальную палку с крюком на конце и начал ворошить скользкие объедки, надеясь найти обед себе и собаке.

 

Духовой оркестр сыграл туш, и серый мужчина в сером костюме разрезал ножницами красную ленточку.

Над дверью нового дома висел криво прибитый кровавый лозунг: “Добро пожаловать!”

Все зааплодировали.

Вперед вышла тетка.

Еле сдерживая слезы она сказала: “Мы так благодарны!”

 

Два хиппи курили, обнявшись, одну на двоих папиросу. Перед ними была река, замурованная в бетон. Хиппи сидели на “Правде”. Одна на двоих правда. Две полосы правды под двумя задницами.

 

Больничная палата — серая и заплесневелая. Суконные одеяла, как в армии или тюрьме. На кроватях — старухи в байковых грязных халатах. Старухи были острижены коротко. У каждой на коленях стояла миска с едой. Старухи шевелили ссохшимися ртами, жевали беззубо. И облизывали алюминиевые ложки.

 

Перед пивным ларьком — племя строителей коммунизма. Двадцатилетнее, молодое, непротрезвевшее, с опухшими лицами. Племя сдувало с пива пену. Племя харкало на асфальт. Племя курило, держа бычки “примы” заскорузлыми пальцами. Племя мочилось тут же за ларьком и подмигивало проходящим мимо девушкам.

 

Инвалид без обеих ног катился по тротуару на тележке. На таких тележках с четырьмя маленькими колесиками катался когда-то давно в чьем-то детстве заяц, играющий на барабане. Зайца таскали на веревочке дети в вельветовых штанишках на помочах. Инвалида в его тележке не таскал никто, он ехал сам, отталкиваясь от земли деревяшками. У инвалида на лацкане замусоленного пиджака бряцали медали. А в щетине застряла вермишелина. И за ухом — найденный по дороге окурок. Инвалид остановился возле магазина, снял с плешивой головы картуз…

 

И кто-то бросил в картуз копеечку…

 

 

 

О, Господи, Господи, Господи…

 

 

 

Мимо очереди, длинной очереди, длинною в человеческую жизнь очереди, обвивающей магазины, дома, да весь земной шар, наверное, идет ОНА.

Мимо очереди.

Идет ОНА.

Мимо…

А на НЕЙ белое платье.

А на НЕЙ белая шляпа.

А в руках у НЕЕ веер.

А ноги ЕЕ — босые.

И ОНА чуть подбирает вверх платье, чтобы не наступить босыми запыленными ногами на белый подол.

А по щекам ЕЕ катятся слезы.

И ОНА садится прямо на бордюр мокрого и грязного после дождя тротуара и бросает веер, и закрывает лицо ладонями, и плачет…

И плачет.

А в очереди стоит она.

— Прекрати немедленно! — говорит она. — Никому никогда не показывай свои слезы! Плакать нельзя!

— Я женщина, мне можно плакать, — отвечает ОНА.

 

 

 

Старый двор, заваленный кучами строительного мусора.

ОНА стояла на площадке какого-то этажа и смотрела во двор. На подоконнике лежал диктофон.

Вдруг кто-то крикнул.

ОНА вздрогнула и оглянулась…

 

ОНА брела вверх по лестнице заброшенного полуразрушенного дома.

ОНА брела вниз по заваленной строительным мусором лестнице.

ОНА поднялась на чердак и, спотыкаясь о пыльные балки, пошла, побрела к светлому окну, ведущему на крышу.

ОНА спустилась в подвал и пошла по лабиринту коридоров, мимо открытых дощатых дверей пустых чуланов подвала. На дверях белой краской были нарисованы цифры — номера квартир. Из-под ног ЕЕ метнулась кошка.

Из-под ног ЕЕ выпорхнула на чердаке летучая мышь.

Зарешеченное окно подвала. Там, на улице, мимо окна прошли чьи-то ноги в сетчатых чулках и на шпильках.

Чердачное окно вело на крышу. В окне виднелся серый квадрат неба.

Ноги остановились перед окном подвала, женщина наклонилась, сняла одну туфлю, что-то вытряхнула из нее и снова надела.

ОНА брела по крыше дома.

ОНА брела по темному лабиринту подвала.

ОНА стояла спиной к окну подъезда, загаженного строительным мусором.

 

 

 

Вдруг кто-то крикнул.

ОНА вздрогнула и обернулась.

Кто-то внизу нажал кнопку лифта, и лифт, лязгнув, поехал вниз.

ОНА повернулась к окну, распахнула его створки.

Лифт внизу остановился. Кто-то открыл двери с металлическим скрежетом.

ОНА выглянула из окна.

Во дворе рабочие несли носилки с цементом. Остановились, опустили носилки.

Один из рабочих повернулся, поднял голову, глянул куда-то вверх, что-то закричал и побежал к дому.

Второй бросился за ним.

 

 

 

Пусто на площадке этажа.

Тихо.

Только хлопает створками открытое окно.

Пусто на площадке этажа.

Пусто.

Только диктофон на подоконнике.

Пусто на площадке этажа.

Тихо.

Только голос.

ЕЕ голос.

На кассете диктофона.

Голос над двором, над домами, над миром:

 

…НО СЛЕПЫМИ РОЖДАЮТСЯ ЛЮДИ,

И ПРОЗРЕЕТ ЛИШЬ ТОТ, КТО ПОЛЮБИТ…

 

А небо над миром серое-серое…