Top

Шурушанские истории

Моей племяннице Алине

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ: МАША

В одном славном мышином городе Шурушанске жили себе поживали мыши Шур и Шура. Они были мужем и женой и очень любили друг друга.

По субботам к ним в гости приходили друзья. А по воскресеньям Шур и Шура совершали прогулки на своем шаршолёте. Далеко обычно не летали. Так, до обеда. Но иногда они брали с собой бутерброды и улетали отдыхать на курортный берег лесного озера до самого вечера.

В такие минуты, нежась на пляже под солнышком, Шура говорила своему мужу:

  • Шурик! Ты мой Мурик!

И это была их самая большая и самая страшная тайна.

Потому что каждый, даже самый маленький мышонок знает: называть мышь «Муриком» запрещено законом, пусть даже это будет очень геройская или, наоборот, совершенно отвратительная мышь. Мышей можно называть только так: Шура, Шуша, Миша, Маша…

 

Кстати, про Машу.

У Шуры и Шура было шестеро детей: Клаша, Лаша, Каша, Саша, Миша и Маша. Маша – самая младшая из них – была второй тайной Шуры и Шура. Правда, тайной поменьше, не такой большой и страшной, как «Мурик».

Дело в том, что в Шурушанске жили самые обычные мыши. Серые. Кто-то чуть темнее, кто-то чуть светлее, но – серые. А Маша была… фиолетовой.

Почему – никто не знал. Впрочем, ходили слухи, что это все из-за неправильной диеты. Дескать, Шура, когда ждала Машу, ела очень много слив, поэтому ребеночек и родился слегка лиловатым. Сами родители эти слухи не поддерживали. И на настырные просьбы особо приставучих соседок открыть тайну отвечали сдержанным отказом. Хотя в глубине души, конечно же, очень переживали. Шура даже иногда плакала. Когда ее никто не видел.

 

Саму же Машу это, напротив, никогда не огорчало. И на самом-то деле, если она чем и отличалась от своих ровесников, то только тем, что была очень послушной и училась лучше всех. По всем предметам у нее были только шестерки. А шестерка, как известно, самая высокая отметка во всех мышиных школах. Учителя нарадоваться на Машу не могли. Двоечники завидовали и дразнились: «Сизая Машка – чернильная промокашка!»

 

Шло время. Дети у Шура и Шуры выросли.

Лаша, Саша и Миша женились.

Вышли замуж и обзавелись своими симпатичными серыми мышатами Клаша и Каша.

А Маша так и продолжала жить одна. С родителями.

 

Школу она с медалью окончила, институт с красным дипломом. И даже поступила в музыкальную академию. Но вот замуж – никак. Не сватался к Маше никто…

Соседи перешептывались: «Правду пословица гласит: замуж выдать – не пирог испечь».

А местный шурушанский философ Мышев однажды сказал: «Не все то, что мышиного цвета, обязательно должно быть мышью…», чем привел в замешательство добрую половину города.

 

Шур и Шура все эти разговоры пропускали мимо ушей, но, в конце концов, для себя решили: как только Маша закончит аспирантуру, они уговорят ее съездить к морю на курорт. И уж оттуда она привезет им либо жениха, либо… внука. Что вовсе не так уж плохо. Учитывая все обстоятельства.

Но их тайным планам не суждено было осуществиться. Жизнь сложилась иначе. А началось все с того, что город облетела потрясающая новость: всемирно известный в узких музыкальных кругах польский скрипач приедет в Шурушанск на гастроли и даст один концерт в местной филармонии.

Билеты в театральных кассах были распроданы за какие-нибудь пятнадцать минут. Однако Маше, как лучшей аспирантке музыкальной академии, дали целых три пригласительных – для нее самой и для родителей.

 

В воскресенье вечером зал филармонии был набит битком. Зрителей оказалось так много, что билетёршам пришлось поставить приставные скамеечки к приставным стульям.

Концерт начался. На сцену вышел ведущий и объявил, что будут исполнены Шопен, Шуберт и Штраус. Зрители тут же зааплодировали, а кое-кто даже встал. Но когда из-за кулис появился знаменитый скрипач, аплодисменты мгновенно стихли, как будто их выключили. Те мыши, которые сидели, разом ахнули. А те, которые стояли – попадали.

И всё от изумления.

Потому что всемирно известный польский музыкант был… зеленого цвета!

Ну, то есть, совершенно зеленого.

Абсолютно ярко-зеленого!

 

Скрипач раскланялся. Зрители пришли в себя и начали перешептываться.

— Он панк, — говорили одни.

— Нет, у него ветрянка, — уверяли другие.

Третьи шикали на них:

— Прекратите болтать глупости! Он же иностранец. А иностранцы все зеленые. Вот доллар зеленый, значит, и музыкант – тоже…

Четвертые начали было спорить, что в Польше нет долларов.

— А что же там тогда? Может, шекели? – иронизировали пятые.

Скрипач тем временем заиграл, и зал постепенно затих.

 

Бог ты мой, что это была за музыка! Это был не просто Шопен, а божественный Шопен. Из Шуберта куда-то пропали все немецкие маршевые ноты (может быть, потому что маэстро играл Шуберта с мягким польским акцентом?) А когда начались вальсы Штрауса, многие мыши не смогли удержаться и начали танцевать прямо в проходах между рядами.

 

Маша слушала польского скрипача, затаив дыхание. Иногда по фиолетовым ее щекам текли слезы, а иногда она, наоборот, начинала вдруг весело смеяться.

 

Когда концерт закончился, шурушане кинулись к маэстро на сцену за автографами. Он никому не отказал, расписался на всех до единой программках и только приговаривал: «Проше… Проше…» Многие тогда подумали, что это его так зовут – Проша. А это было всего-навсего «пожалуйста» по-польски.

 

В конце концов, зал филармонии опустел. Музыкант подписал последнюю программку и начал укладывать скрипку в футляр. А Маша все сидела, не в силах подняться. Такое впечатление на нее произвело это исполнение.

Маша, кстати, вообще была натурой очень впечатлительной. И в детстве иногда даже падала в обморок от счастья.

Шур и Шура уже было собрались уносить дочь на руках, но тут вдруг великий музыкант посмотрел в зал и увидел Машу.

 

Можно было бы, конечно, сказать, что он обратил на Машу внимание, потому что никого кроме нее в зале не было. Но это не так. В зале были еще машины родители и уборщица тетя Глаша, которая торопилась домой и поэтому начала мыть полы между последними рядами, не дожидаясь, пока все зрители уйдут.

Еще можно было бы сказать, что польский музыкант обратил на Машу внимание потому, что она была фиолетовой. Но это тоже не так. Во-первых, Маша была только слегка лиловатой. А во-вторых, великий маэстро, к сожалению, страдал дальтонизмом.

 

Хотя… Даже если бы он различал цвета, то вряд обратил внимание на то, какого цвета бывают мыши, какого цвета он сам, да и вообще, что такое цвет? Главным в жизни великого скрипача была музыка. Музыкальными красками, оттенками и полутонами была раскрашена его жизнь. Мир вокруг маэстро бы не красным, скажем, или синим, а музыкой или не музыкой.

 

Так вот, маэстро увидел Машу и почувствовал, что и для нее самое главное в жизни – это музыка. И он влюбился в Машу с первого взгляда.

А Маша, надо заметить, была влюблена в польского скрипача еще с первой сыгранной им ноты.

Великий маэстро спустился в зал, подошел к Маше и сказал ей просто, не выпендриваясь, как некоторые шурушанские парни:

— Я вас люблю. Выходите за меня замуж.

И Маша (тоже не выпендриваясь) тут же ответила ему:

— Я согласна.

— А как вас зовут? – спросил скрипач.

— Маша, — ответила Маша.

— А меня Кшиштоф. Завтра же мы уедем в Варшаву и там обвенчаемся.

— Нет, — смутилась Маша. – Я не могу уехать. У меня тут живут мама и папа. К тому же я еще не закончила аспирантуру. А расписаться мы можем и в Шурушанске.

— Хорошо, — согласился пан Кшиштоф. – Тогда я перееду в вашу страну. А как вы думаете, мы сможем купить в Шурушанске квартиру? Или у вас тут с жильем кризис.

— Да зачем вам квартира? – вмешался тут Шур. – Меня, кстати, зовут Шур, я Машин папа, а это – супруга моя, Шура. Можно с нами жить. У нас отличный просторный кирпичный дом с садом.

— А в саду сливы растут! – добавила Шура.

— Мне очень приятно с вами познакомиться, — вежливо ответил пан Кшиштоф. – И сливы я люблю больше всего на свете.

 

Свадьбу играли целых три дня, потому что всем жителям Шурушанска хотелось послушать скрипку пана Кшиштофа без всяких билетов. А пан Кшиштоф и не отказывал! И целых три дня играл для шурушан Шопена, Штрауса, Шумана и многое другое. (Правда, Шостакович им не очень понравился). А Маша аккомпанировала мужу на фортепиано.

Родители Маши подарили молодым на свадьбу свой шаршолёт. Представьте себе, ни Клаша, ни Каша, ни Лаша с Сашей и Мишей  ничуть не обиделись, что шаршолёт достался Маше. Потому что Машу они любили больше всех. Хотя и жалели немного из-за того, что она фиолетовая.

 

И зажили молодые дружной семьей! По субботам они ходили в гости к Машиным братьям и сестрам или принимали гостей у себя. А по воскресеньям садились в старенький шаршолёт и летели на южный берег озера. Там они плавали, загорали, ели бутерброды, приготовленные заботливой Шурой, и Кшиштоф рассказывал Маше про свою родную Польшу.

— Знаешь, Маша, — говорил Кшиштоф, — есть такая легенда, что Польша – историческая родина всех мышей, поэтому в польском языке так много звуков «ш», «с», «щ» и других шуршащих согласных. Вот идешь порой по улицам и слышишь, как замечательное нежное мышиное шуршание буквально обволакивает тебя со всех сторон, твой слух ласкает самый изысканный шелест и самый ласковый шепот.

Все это Кшиштоф произносил со своим приятным польским акцентом.

Маша закрывала глаза и повторяла вслед за Кшиштофом такие загадочные, но такие, казалось, родные для нее слова: «Проше… пшепрашам… шешджешёнт… шмешны… шченшче…»

— Да, это настоящее шченшче, — соглашался Кшиштоф (а «шченшче» по-польски означает счастье), — огромное шченшче, — повторял Кшиштоф, — что я тебя встретил!

 

Когда Маша и Кшиштоф ждали своего первенца, весь Шурушанск разделился на две спорящие половины. Одна половина шурушан утверждала, что мышонок родится зеленым – в папу, другая половина настаивала, что мышонок будет фиолетовым – в маму.

— Да пусть хоть в полосочку! – говорила на это бабушка Шура. – Лишь бы был здоровеньким!

Хотя, конечно, в глубине души она надеялась, что мышонок родится обычным, сереньким.

А дедушка Шур поспорил практически со всем городом, что внучок родится коричневым. Потому что сводный брат деда Шура был потомственным крестьянином.

— Когда-то же наши крестьянские гены должны проснуться! – уверенно заявлял он, заключая очередное пари.

 

Но так уж сложилось, что в этом споре не выиграл никто. Тем не менее, все единодушно решили считать проигравшим дедушку Шура. Он, честно говоря, особо не спорил, только предупредил, что отдавать долг будет частями. А то ж печень, то да се. Да и Шура не одобряет…

 

Потом выяснилось, что это был не самый удачный план. Потому что при такой рассрочке запомнить, с кем из горожан Шур уже расплатился, а кому по-прежнему должен, было нереально. Даже когда сын Маши и Кшиштофа уже пошел в школу, Шуру нет-нет, да и попадался на улице какой-нибудь знакомый, который говорил:

— А что, ребеночек-то не коричневый? Нет? Ну, вспомни, уговор был… — и спешил за Шуром в ближайшую пивную.

 

Да, мышонок родился не фиолетовым, не зеленым, не коричневым и уж, конечно, не серым, а… рыжим! Отчаянно рыжим. Даже немножко конопатым.

 

— И хорошо, что рыженький, — говорила соседкам бабушка Шура. – Заметный такой, не потеряется.

— Это он сейчас рыжий. Вырастет – потемнеет и покоричневеет, — продолжал гнуть свою крестьянскую линию дедушка Шур.

А Маша просто тихо гордилась своим огненным первенцем и называла его Солнышко, хотя имя ему дали Лукаш (так пан Кшиштоф попросил). И только однажды поделилась своим сомнениями с мужем.

— Как ты думаешь, Кшиштоф, то, что наш мышонок рыжий – это ничего? Это ему в жизни не помешает?

— Рыжий? – удивился пан Кшиштоф. – Да-а? А я и не замечал…

 

Вот только тут все узнали, что пан Кшиштоф дальтоник. Но эта болезнь не заразная, да и вообще не вредная.

 

Так и шелестела бы тихо, шуршала бы спокойно жизнь в замечательном Шурушанске, но тут нежданно негаданно на город обрушилась неприятность.

Да какая там неприятность – настоящая беда!

Из-за неурожая зерновых в Монголайзии с Востока на Запад поползла эпидемия Котов.

А при чем тут зерновые? Спросите вы. А при том.

 

Зерновые не уродились, и у монголайских мышей начался повальный мор от голода. Надо сказать, что в этой дремучей Монголайзии еще с очень давних пор был заведен совершенно дикий обычай — кормить монголайских котов живым мышами.

(Это у нас на Западе коты давным-давно перешли на специальный кошачий сухой корм или консервы. И живут они, между прочим, в своих собственных городах: Мурявске, Мурлыханске, Мяу-на-Мурске и других).

Конечно, монголайские мыши сами были виноваты, что позволили себя так поработить. Но – Восток дело тонкое, тут сам пес не разберет: что дичь, что чушь, а что здоровый образ жизни. Короче, испокон веку монголайские мыши раз в неделю отбирали своих старых и больных сородичей, а также мышат, родившихся с разными отклонениями, и отвозили их монголайским котам. Туда же – на корм котам – отправляли и преступников. У них в Монголайзии вообще ни тюрем не существовало, ни судов. Совершил преступление, тебя соседи немедленно приговаривают к смертной казни через съедение и – добро пожаловать на обед к котам.

В западной прессе, между прочим, об этом диком обычае ни разу ни словом не обмолвились, а наоборот, писали: «Замечательный климат Монголайзии способствует тому, что среди монголайских мышей нет больных и хилых; стариков там тоже нет, потому что монголайские мыши живут вечно и никогда не стареют».

Вот какая потрясающая глупость!

Но вернемся к неурожаю зерновых.

 

Пшеница в ту осень в Монголайзии не уродилась, рожь вообще не взошла, а овес вытоптала эпидемия автраанских кенгуру, у которых, в свою очередь, эпедимия новозеколанских коал сожрала без остатка все эвкалипты. Чисто теоретически, эвкалипты кенгуру были, что называется, до лампочки. Он их не ели. Но обидно, когда всю жизнь живешь, любуясь на эвкалиптовые рощи, а потом вдруг р-раз – и степь да степь кругом, без единого дерева.

Да… Тяжелый был год…

 

Так вот, монголайские мыши стали умирать от голода и авитаминоза, популяция их страшно уменьшилась, а котов-то кормить надо. Вот и придумали мышиные старейшины подсовывать котам вместо живых стариков и преступников безвременно усопших обычных граждан.

Монголайские коты подмену поначалу не заметили. В этом не было ничего странного. Дело в том, что монголайские мыши хоть и были дикими, но все же восточными, а не древнегреческими. И не скармливали своих сородичей живьем. Всем приговоренным предварительно делали укол опиума – для усыпления и обезболивания.

Именно поэтому – именно от обезболивающих уколов мышам! – все монголайские коты поголовно были наркоманами. Ведь дураку понятно: если на завтра, обед и ужин есть мышь, начиненную опиумом, рано или поздно попадешь в наркотическую зависимость. А тут мало того, что котов стали кормить костлявыми трупами, так еще и без опиума (кто же станет покойников обезболивать?)

После первой партии покойников котам заплохело.

После второй стало еще хуже.

А после третьей у них началась страшная ломка.

Когда коты заметили, что что-то идет не так, они, естественно, догадались, что во всем виноваты мыши — наверняка какой-то яд в корм подсыпают. Коты позвали патологоанатома, тот вскрыл очередную партию мышей, но никакой отравы не обнаружил. Мыши были свежими. Ну, относительно свежими, учитывая все обстоятельства.

Однако после этой партии мышей котам стало совсем нехорошо.

Многие посходили с ума. А некоторые даже умерли.

Им бы, котам, проанализировать ситуацию, во всем разобраться, провести какие-то дополнительные исследования, чтобы докопаться до сути происходящего, до первопричины. А они просто напали на оставшихся в живых монголайских мышей и съели их всех подчистую.

Но лучше от этого котам не стало. Да и с чего бы? Ведь монголайские мыши сами опиум не употребляли. То есть, котам опять не досталось ни грамма, ни понюшки.

И тогда страшная эпидемия Котов, покатилась по Востоку, уничтожая все на своем пути. А вскоре докатилась и до Запада.

Вот так и получилось, что вследствие неурожая зерновых в далекой Монголайзии, страшная беда обрушилась на тихий и спокойный город Шурушанск.

 

К тому времени – к началу эпидемии – все Машины братья и сестры вместе со своими семьями уже давно жили в Польше. Там под Варшавой в маленьком местечке Шедельце у пана Кшиштофа был собственный огромный дом с садом, цветником и огородом. Когда пан Кшиштоф женился на Маше и навсегда переехал в Шурушанск, он предложил всем Машиным родственникам взамен поехать в его дом. Бабушка Шура и дедушка Шур отказались наотрез. А вот все остальные их дети, кроме Маши, конечно же, наоборот, с радостью согласились. Потому что в Шурушанске они уже жили, а в Шедельце еще нет.

Ну, что сказать. Разместились они в Польше отлично, на удивление быстро выучили язык и стали заниматься сельским хозяйством. Местные жители их, правда, поначалу за англичан принимали…

 

Дело в том, что в Польше, как и у нас, сельские мыши коричневые, а вот городские – разноцветные. Среди них ни серых не встретишь, ни черных. Белые изредка попадаются – среди ученых, как и у нас. А еще полосатые и в горошек – у родителей разного вероисповедания. Вот поэтому шедельчане и думали, что к ним приехали англичане. Иначе откуда бы еще взяться мышам такого сдержанного строгого серого цвета. Но в то же время он удивлялись, почему эти англичане чай не пьют и фабрик не строят.

Смеялись, конечно, когда всё выяснилось.

 

А кстати, у Машиных братьев и сестер там уже, в Польше, новые малыши стали рождаться разноцветными: красными, синими, зелеными. Один даже цвета морской волны. (Он потом капитаном стал. Дальнего плавания). Почему так произошло, никто не знал. То ли воздух в Польше другой, то ли еда.

Хотя сами-то Машины братья и сестры начали подумывать, что где-то далеко-далеко в их роду когда-то были поляки. И это ни что иное, как проснувшиеся гены. А фиолетовая Маша – первая, так сказать, ласточка. Не случайно же она именно в Кшиштофа влюбилась.

И язык польский все они не то, чтобы выучили, а как будто вспомнили!

Да-а…

 

В семье Маши и Кшиштофа к тому времени – к началу эпидемии Котов – было уже трое замечательных мышат. Старший – рыжий Лукаш – ходил в первый класс Шурушанской школы. А младшие – две желтые мышки-близняшки Даша и Агаша – только-только научились говорить, и Маша отдала их в детский музыкальный садик, который открыл в Шурушанске пан Кшиштоф.

 

Между прочим, польский музыкант не только садик для одаренных детей открыл, он еще и собственную школу построил, где преподавал историю музыки. И в местном Дворце культуры еженедельно читал лекции на самые разные музыкальные темы: «Ранний Шуман и поздний Шнитке», «Восемьдесят восемь», «Два Штрауса и оба — Иоганны» и так далее. К слову сказать, на его лекции собирался весь Шурушанск без исключения. А специально для тех, кто в этот вечер не мог прийти в Дом Культуры – ну, там в больнице дежурил или на заводе в третью смену работал, — пан Кшиштоф повторял свою лекцию на следующее утро.

Но самым ярким событие города Шурушанска стали семейные концерты разноцветной музыкальной семьи. Раз в месяц по субботам пан Кшиштоф, Маша и трое их детей давали концерт в филармонии. Сам пан Кшиштоф играл, естественно, на скрипке, Маша аккомпанировала ему на рояле, а Лукаш и Даша с Агашей пели. Бабушка Шура обычно садилась рядом с Машей и перелистывала ноты, а дедушка Шур следил за порядком в зале. Еще он поднимал и опускал занавес и поправлял микрофоны своим внукам.

 

И вот, накануне очередного субботнего семейного концерта, когда пан Кшиштоф репетировал с детьми «Оду к радости», вдруг само по себе включилось радио и объявило трагическим голосом местного диктора Левишмана: «Дорогие мои шурушане, братья мои и сестры, крепитесь. Страшное горе обрушилось на наш край. Полчища обезумевших монголайских котов подошли к самой границе нашего города. Они уже уничтожили деревню Шушунскую, съели всех жителей поселка Шелестово и сейчас доедают последних пациентов подшурушанского санатория «Тихий шорох»…

 

Вы думаете, пан Кшиштоф услышал это сообщение? Ничего подобного! Если помните, весь мир делился для него на музыку и не музыку. При этом «не музыку» он иногда просто не слышал. Даже если она «играла» очень громко. Вот и сейчас пан Кшиштоф услышал только то, что включилось радио, и что какой-то диктор с каким-то замогильным голосом мешает ему репетировать с детьми. А ведь вечером концерт! И пан Кшиштоф… выдернул шнур радиоприемника из розетки.

Надо сказать, что и Маша тоже ничего не слышала. Потому что в эту минуту она репетировала в соседней комнате, сидя за роялем. (В той комнате, кстати, радио вообще не было).

Да и бабушка Шура, которая репетировала, как она будет вечером перелистывать ноты, а попутно варила суп на обед всей семье, не слышала ни слова из предупреждения диктора Левишмана.

Чего уж говорить о дедушке Шуре, который в этот момент вообще находился даже не дома, а в филармонии. И проверял, правильно поднимается занавес или криво.

 

А диктор Левишман тем временем продолжал: «Если бы я не был коренным шурушанцем, я бы сказал вам сейчас: братья мои и сестры, бегите! Бегите, куда глаза глядят! Спасайтесь, кто может! Уезжайте из нашего родного города немедленно! Потому что через час будет поздно… Но я – коренной шурушанец. И поэтому я говорю вам: братья мои и сестры, дадим же достойный отпор поганым монголайским котам, которые к этой минуте уже доели последнего пациента нашего лучшего санатория и двинулись к городу. Не отдадим мерзким котам ни пяди родных улиц, ни кирпича родных домов!»

 

Население города Шурушанска, услышав выступление диктора Левишмана, так и не сообразило, что же им теперь делать: то ли бежать, куда глаза глядят, то ли оставаться охранять родные кирпичи. Но, на всякий случай, прихватив документы и самые ценные вещи, шурушане дружно вышли на улицы родного города.

 

— Кшиштоф! – закричала Маша, вбегая в комнату. – Ты что, не слышал? Часы уже половину шестого пробили! У нас же через пол часа концерт! А дети еще не собраны!

— Прости, Маша, зарепетировался, — смутился Кшиштоф. – Но ты не волнуйся, мы сейчас мигом соберемся.

— Ох, придется бегом бежать. Или даже галопом, — посетовала Маша. – И это перед таким ответственным концертом.

 

Собрались и в самом деле быстро. Пан Кшиштоф взял свою скрипку, бабушка Шура подхватила под мышку ноты и они выбежали на улицу.

А на улице творилось что-то невообразимое. Все жители Шурушанска куда-то бежали.

— Смотрите, не одни мы опаздываем, — сказала Шура, — все бегут.

— Всем опаздывать можно, а нам – никак нельзя, — сказала Маша. – А ну-ка, прибавим шагу!

И разноцветная семейка припустила, что есть духу в филармонию.

Именно это и сыграло свою решающую роль в последующих событиях. Все жители Шурушанска, до сего момента бегавшие по улицам города в панике и в совершенно разных направлениях, вдруг увидели, что зеленый-презеленый пан Кшиштоф со скрипкой под мышкой бежит прямиком к филармонии. А за ним бежит Маша, которая в последние годы просто расцвела и стала ярко-фиолетовой. А за Машей бежит, пыхтя, бабушка Шура с нотами в руках. А за бабушкой Шурой – ярко-рыжий Лукаш и две желтенькие близняшки.

— Ура! – закричало тут про себя население Шурушанска. – Кому, как не пану Кшиштофу знать, куда надо бежать! Во-первых, он иностранец. Во-вторых, отец троих детей. А в-третьих – творческая интеллигенция. Которая, как известно, знает ответы на все вопросы. В том числе на такие судьбоносные, как кто виноват и что делать. Но что самое главное, у пана Кшиштофа – музыканта и иностранца, в отличие от того же диктора Левишмана – журналиста и коренного шурушанина, на каждый вопрос всегда был только один-единственный четкий ответ.

 

По правде говоря, диктор Левишман вовсе не был коренным шурушанцем. На самом деле он родился в Шепетовке, а в Шурушанск попал по распределению после окончания журфака МГУ – Мышгородского Главного Университета.

Первая жена у него была из Шарантова, а вторая и третья – из Мышушунска. В настоящий момент он был разведен, но, как шуршали слухи в редакции, уже присмотрел себе четвертую жену в Мышгородском Академгородке. Кое-кто из его коллег даже видел ее фотографию: полненькая такая блондиночка с красными глазами и розовым курносым носом. По шурушанским меркам та еще уродина.

 

Между тем все население Шурушанска припустило за паном Кшиштофом  его разноцветной семьей. Не прошло и двадцати минут, как весь город сидел в зале филармонии.

 

— Надо же, сказал дедушка Шур, выглянув украдкой из-за кулис, — сегодня прямо столпотворение какое-то! Никогда столько народу не было.

— Еще бы, — сказала бабушка Шура, — сегодня программа какая! Одних «Аве Марий» три штуки — Баха, Шуберта и…

— А чего это они все с сумками да с пакетами? – перебил жену Шур. – И глянь-ка, супруга мэра в шубе из искусственной лисы.

— В сумках и пакетах, наверно, подарки, — предположила Шура. – Ты забыл, сегодня ведь юбилей: шесть лет, как Кшиштоф в нашем городе живет. А жена мэра в шубе, потому что у нее ни ума, ни фантазии, ни вкуса, одни деньги.

— Так ведь лето! – сказал Шур.

— Ну и что, что лето? А ей муж шубу на шестое марта подарил. Что ж ей теперь полгода ждать, пока она ее надеть сможет? – не без зависти, надо честно заметить, сказала Шура. – Ладно, хватит тебе в зал пялиться, пора занавес поднимать.

 

Шурушане, естественно, о концерте уже и думать забыли. Они сидели в зале, потому что в филармонии других просторных помещений, способных вместить все население города, в принципе не было. Не в билетных же кассах было оставаться. Вот они и расселись по рядам, прижав к груди все самое ценное, что успели прихватить из дома. И стали ждать, что пан Кшиштоф (как иностранец, отец и интеллигент – вы помните) сейчас выйдет на сцену и скажет шурушанам, что дальше делать: куда бежать (если бежать) или где спасаться (если оставаться).

 

А монголайские коты тем временем уже вошли в город.

 

Шур поднял занавес. Пан Кшиштоф вышел на сцену со скрипкой в руках. Маша села за рояль, дети встали к микрофону и…

И концерт начался!

 

Шурушане в зале зашушукались:

— Чего это они играть начали?

— Да ничего! Перед любым трагическим сообщением всегда звучит торжественная музыка, — говорили самые осведомленные

— Это Кшиштоф нам на прощанье играет, — поправляли самые сентиментальные.

— Поляк-то наш, похоже, умом тронулся, — горестно вздыхали самые сердобольные.

А оптимисты махнули лапами:

— Помирать, так с музыкой!

 

Монголайские коты очень быстро обнаружили, что город пуст и по следам жителей уверенно отправились к зданию филармонии.

 

На самом деле, город не был абсолютно пуст. Потому что в своей радиорубке в городском Доме Печати, Радио и Телевидения, расположенном на центральной площади как раз напротив филармонии, сидел возле микрофона диктор Левишман. Он решил до конца не покидать своего рабочего места и – сколько хватит сил – информировать мировую общественность о последних минутах трагедии, стеревшей с лица земли славный мышиный город Шурушанск.

Диктор Левишман настроил свой передатчик на все волны и вещал замогильным голосом:

— Отряд… нет, стая… нет, орда монголайских котов рыщет по домам нашего города в поисках его жителей. А все жители сейчас собрались в здании городской филармонии. Эвакуация, которой руководил наш местный музыкант и общественный деятель пан Кшиштоф, завершилась в считанные шестнадцать минут. Я думаю, мои сограждане, занявшие сейчас круговую оборону в самом прочном здании города, продержатся еще какое-то время. Но… но я плачу, я рыдаю… продержатся недолго. Боже, спаси нас и наши души!

 

В филармонии, конечно же, никто никакую круговую оборону не держал. Более того, от испуга и растерянности шурушане даже забыли закрыть двери на замок. Они покорно сидели в зале, ожидая конца. Конца «Оды к радости».

И тут первый монголайский кот проник в зал.

— Глюк! – радостно закричал кот, увидев на ярко освещенной сцене ярко-зеленого пана Кшиштофа.

А возле центрального входа стоял дедушка Шур, там ему было удобнее наблюдать за порядком и тишиной в зале.

— Это не Глюк, а Бетховен, — сердитым шепотом поправил дедушка Шур какого-то опоздавшего невежду.

Но тут «опоздавший невежда» широко распахнул дверь в фойе, и дедушка Шур увидел в освещенном проеме огромного зубастого монголайского кота.

Дедушка Шур икнул от неожиданности и страха, и прижался к стене. А кот заорал, обернувшись в фойе:

— Мужики! Нашел! Вот они, наши глюки!

И в зал повалили коты.

К счастью, в самом зале было темно, и они не могли видеть, что все ряды, все до последнего места заполнены мышами. Коты видели только ярко освещенную сцену и на ней стайку разноцветных мышей с ярко-зеленой мышью в центре.

А ведь именно это, именно это – зеленая мышь, играющая на скрипке, — было самой любимой галлюцинацией монголайских котов-наркоманов.

— Глюки! Глюки! – вопили радостно коты. – Ура! Мы спасены!

 

Первым пришел в себя дедушка Шур. Он с быстротой молнии кинулся к боковым запасным дверям и открыл их настежь. После чего начал выводить онемевших от ужаса шурушан (и хорошо, что онемели!) через эти боковые двери на улицу. Ряд за рядом.

Коты же, валившие в зал филармонии через центральный вход, напротив – рассаживались в креслах, занимая ряд за рядом.

 

А пан Кшиштоф все играл и ничего не слышал и не видел.

А Маша аккомпанировала ему и тоже ничего не видела и не слышала, кроме скрипки своего любимого мужа.

А бабушка Шура перелистывала Маше ноты вообще сидя спиной к залу. И уж конечно, ничего не видела, кроме страниц.

Вот дети – Лукаш и Даша с Агашей – видели все. Но! Но они были воспитанными детьми, любящими своих родителей и преданными музыке. Как могли они замолчать и таким образом сорвать выступление? Поэтому они пели, пели и пели…

 

— Я не понимаю, что творится! – кричал тем временем в микрофон диктор Левишман. – Только что на моих глазах орда монголайских котов вошла в филармонию, я встал и снял шляпу, чтобы почтить память моих погибших сограждан, и вдруг… И вдруг! Они идут! Мои земляки идут стройными рядами! Они выходят из боковых дверей филармонии! Вот вышел 57-ой ряд, за ним 56-ой… Вот уже 53-ий! Они спасены! Они спасены? Но как? Какое чудо произошло в зале?

 

В зале же происходило самое обычное чудо – пан Кшиштоф играл на своей скрипке.

И когда последние монголайские коты рассаживались в партере, Шур на негнущихся от усталости лапах выводил из зала первые, то есть, последние ряды сограждан.

Коты, сидевшие на галерке, к тому времени уже впали в состояние эйфории. Они раскачивались, махали перед собой лапами и пели традиционную трансовую монголайскую песню: «Глюк пришел, о, глюк пришел, а я себе сижу, а глюк идет, а я расслабляюсь, а глюк нет, а вот он мой самый любимый зеленый глюк…»

И так далее.

 

Но вот зазвучала финальная часть «Оды к радости». Дети спели последний куплет про веселый час прощанья и про сладкий сон в саване (Eine heitre Abschiedsstunde! Süßen Schlaf im Leichentuch… ну, вы и сами, наверняка помните), Кшиштоф опустил смычок, Маша и бабушка Шура встали из-за рояля…

Только тут Кшиштоф, Маша и бабушка Шура увидели, что творится в зале. И они сразу все поняли. Да-да.

Маша и Кшиштоф поняли, что это конец. А бабушка Шура поняла, что ее детям и внукам грозит опасность, поэтому нужно немедленно что-то делать. Но что? И тогда она просто перевернула страницу нот и громко объявила:

— Глюк. Кристоф Валлибальд. Ария Эвридики…

Маша села за рояль. Пан Кшиштоф поднял смычок.

— …и Орфея тоже, — от страха, наверное, добавила бабушка Шура.

— Глюк! Глюк! – закричали довольные монголайские коты-наркоманы.

— А вот детей у Орфея и Эвридики не было, — заявила бабушка Шура и увела внуков за кулисы.

Кшиштоф и Маша заиграли. Коты утихли и стали потихоньку впадать в глубокий транс.

Бабушка Шура вывела детей из филармонии через служебный вход, передала их дедушке Шуру и упала в обморок. Но тут же встала и сказала:

— Я пошла. Там ведь наша Маша. И наш Кшиштоф. Они без меня пропадут.

Она снова вошла в филармонию через служебный вход и села рядом с Машей, чтобы перелистывать ноты.

 

Диктор Левишман в это время кричал в эфир:

— Всем! Всем! Всем! Всем, кто меня слышит! По необъяснимым причинам орда монголайских котов заняла зал городской филармонии и прекратила преследование наших сограждан. По свидетельствам очевидцев, все поголовье котов находится в трансе. Я не знаю, как долго продлится это затишье, поэтому призываю всю мировую общественность немедленно бросить все силы на спасение населения города Шурушанска и на обезвреживание монголайских котов… По последним данным в зале филармонии котов удерживает наш знаменитый музыкант и общественный деятель пан Кшиштоф с супругой…

 

А спасенное население города стояло на главной площади, окружив дедушку Шура плотным кольцом. Все внезапно почувствовали, что он и только он может спасти их окончательно. И они стояли и ждали. И дедушка Шур тоже стоял и думал: что же теперь делать? Как эвакуировать в безопасное место целый город? Да еще и быстро эвакуировать…

Из здания филармонии доносилась музыка – печальная ария Эвридики из оперы Глюка. И тут вдруг дедушка Шур закричал:

— Эвридика! То есть, Эврика! У нас же есть шаршолёт!

 

 

В далеком местечке Шедельце под Варшавой третьи сутки возле телевизора сидели Машины братья и сестры, их жены, мужья и дети. Они смотрели специальные выпуски новостей, и выпуски последних новостей, и самые последние выпуски свежих новостей о событиях, разворачивающихся в их родном городе Шурушанске.

Прямые репортажи оттуда вел все тот же самый диктор Левишман, которому удалось найти где-то в телевизионных цехах видеокамеру и в срочном порядке научиться ею пользоваться.

— Мы находимся на центральной площади Шурушанска, – говорил диктор Левишман в камеру (глаза у него были совершенно красными от недосыпания, усы и уши поседели, если бы рядом с ним сейчас была его будущая четвертая жена из Академгородка, они смотрелись бы замечательной гармоничной парой). – В настоящий момент заканчивается эвакуация жителей города. Наш земляк Шур размещает сейчас последнюю партию из пяти шурушан в корзине своего шаршолета. Все остальные жители города уже перевезены в безопасное место и всем им оказана медицинская и гуманитарная помощь: шестерым жителям вырезаны гланды, девятнадцати сделана пластическая операция по подтягиванию морщин, двадцать восемь получили экстерном дипломы филологического отделения столичного университета, сто пятьдесят три – визы в Америку, одному жителю ампутирован хвост по последней парижской моде, одному изменена сексуальная ориентация и еще одного пожилого шурушанина научили читать и писать… В городе остаются лишь пан Кшиштоф с супругой и тещей. Они продолжают удерживать котов в здании филармонии, ни на минуту не прекращая субботний концерт, который длится уже 72 часа. Только бы они выстояли! Только бы они продержались еще немного до подхода передового отряда Организации Объединенных Котов, которая наконец-то решила вмешаться в конфликт, унесший жизни тысяч и тысяч мышей от Монголайзии до Шурушанска… Ждите нас в прямом эфире через 10 минут. Специально для всего мира – диктор Левишман.

 

Клаша и Каша плакали. Миша, Лаша и Саша мужественно утешали сестер, но сами еле сдерживали слезы. Еще бы! Они сидят здесь в полной безопасности среди роз и кабачков, а там, в далеком родном Шурушанске, их родная сестра Маша трое суток без отдыха играет на рояле, их любимая мама Шура трое суток без устали перелистывает ноты, а их любимый папа Шур трое суток без сна и перерыва на обед эвакуирует сограждан. А шаршолет такой крохотный, он больше четырех взрослых и одного ребенка поднять не может. А Кшиштоф… А пан Кшиштоф, бедный, вообще все это время стоит со своей скрипкой посреди сцены и играет, играет, играет…

 

И пан Кшиштоф стоял со своей скрипкой посреди сцены и все играл, играл и играл… Он сыграл уже почти весь свой репертуар, он уже переключился на школьные этюды и гаммы… Он уже еле стоял на ногах и еле держал занемевшими пальцами смычок. А перед глазам уже плыли коты: ряд за рядом, ряд за рядом… Галерка парила над балконами, балконы кружились над партером, партер качался из стороны в сторону… Качались кошачьи лапы, кошачьи хвосты и усы, укачивая, убаюкивая… Но – нет! Нет! Спать нельзя. Нельзя прекратить играть. Нельзя дать котам проснуться и выйти из транса. Потому что там, за стенами филармонии – старики и дети, и мамы и папы этих детей, и их братья и сестры. И дедушка Шур. И Лукаш с Дашей и Агашей… Нужно выиграть время, нужно дать им спастись…

Вот так думал Кшиштоф, еще крепче сжимая смычок.

Он не знал, что войска ООК уже на подходе. Он не знал, что дедушка Шур уже летит с последней партией спасенных. Не знал он и то, что правительство решило представить дедушку Шура к самой высокой награде за беспримерный подвиг и за немышиное мужество. А международный комитет по вкладам искусства в дело мира уже выдвинул кандидатуру самого пана Кшиштофа на соискание главной премии года…

 

А Маша, что же думала Маша, сидя за роялем и аккомпанируя Кшиштофу? Она думала только об одном: Бог мой, неужели мы так и умрем, даже не обнявшись на прощанье? Неужели мой Кшиштоф так и не узнает, что у нас должен появиться маленький? Неужели мой малыш умрет в лапах этих котов, не успев родиться…

А еще она думала: хорошо, что Лукаш и Даша с Агащей спаслись. И папа тоже. Он ведь, наверное, догадается посадить детей в шаршолет и улететь в Варшаву к нашим… Но бедная моя мама, бедная мама! Зачем же ты вернулась в зал? Лучше бы ты тоже ушла отсюда вместе с нашими малышами…

Короче, обычные такие женские мысли.

 

А вот бабушка Шура уже примерно часов шесть ничего не думала. Она спала крепким сном, облокотившись на рояль. Но во сне – и это самое удивительное! – она продолжала перелистывать ноты.

Бабушка Шура решила больше не бороться со сном, потому что для себя решила: шести смертям не бывать, а одной не миновать. И еще ее, конечно, успокаивало то, что все-таки две ее дочери и трое сыновей находятся в безопасности. И что муж ее, любимый Шур, присмотрит за внуками. Да и за домом тоже. А то, что он кроме яичницы ничего готовить не умеет – не беда. Там, на полочке над столом, лежит кулинарная книга, в ней все самые любимые рецепты закладками заложены. Откроет первую закладку, а там: «Возьмите один килограмм творога, добавьте хорошо промытый изюм, два яйца, пол чайной ложки корицы…»

На корице-то бабушка Шура и заснула сном хоть и не безмятежным, но достаточно крепким.

 

Шаршолет дедушки Шура с последней партией спасенных приземлился на специальном запасном аэродроме столицы. Последних пять жителей Шурушанска посадили в специальный микроавтобус и повезли в гостиницу для беженцев. А дедушка Шур, даже не выпив стакан чая, сел в свой шаршолет и полетел обратно. В Шурушанск. Не сидеть же ему, в самом деле, в уютной   пятизвездочной гостинице, когда его любимая жена в опасности, когда его самая любимая дочь и такой замечательный зять в лапах мерзких котов. Тем более что Лукаш и Даша с Агашей уже отправлены специальным рейсом в Варшаву.

Дедушка Шур лично проследил за посадкой детей и наказал им на прощанье расти смелыми и отважными, как их родители, прилежно заниматься музыкой и никогда не забывать родной город.

 

Когда дедушка Шур взял курс на Шурушанск, его попытался вернуть специально посланный следом военный истребитель-перехватчик. Но дедушка Шур передал в эфир азбукой Морзе: «Да Мурик я, в конце концов, или не Мурик!» и экипаж перехватчика решил, что героический житель Шурушанска, спасший весь город, повредился рассудком, поэтому перехватывать его не стали, а вернулись на засекреченный военный аэродром.

 

Шаршолет дедушки Шура уже подлетал к Шурушанску, когда границу города пересекли передовые отряды войск Организации Объединенных Котов.

 

В это же самое время диктор Левишман, вернувшийся в свою радиорубку, искал чистые кассеты для видеокамеры, чтобы заснять уникальную военную операцию по обезвреживанию монголайских котов и последние, может быть, минуты жизни его героических земляков пана Кшиштофа, Маши и бабушки Шуры. О том, что они уцелеют в этой схватке двух армий, двух сил, двух образов жизни, он даже не мечтал.

 

В это же самое время пан Кшиштоф заиграл вдруг «Аве Марию» Баха, которой должен был закончиться субботний концерт. И Маша поняла: «Это все». Она мысленно попрощалась со своей спящей мамой, со своим не рожденным еще младшеньким, со своим любимым Кшиштофом. И подумала еще: «Как правильно, что Кшиштоф на прощанье решил сыграть именно «Аве Марию» Баха. Как это красиво. Как это торжественно».

На самом деле, Кшиштоф просто вдруг вспомнил, что он еще Баха не играл. «Аве Марию» Шуберта и Каччини играл, а «Аве Марию» Баха – нет. И после Баха он опять бы начал играть весь свой репертуар по второму кругу. Потому что маленький зеленый пан Кшиштоф из маленького польского местечка Шедельце вовсе не собирался сдаваться. Для себя он уже решил, что когда пальцы окончательно онемеют и смычок выпадет из рук, он сядет – это во-первых! – а во-вторых, возьмет барабан. Уж на ударных-то можно и кулаками играть, и ногами, и даже хвостом. А Маша, думал себе пан Кшиштоф, пусть в это время потихоньку вместе с тещей улизнет за кулисы. Я-то… Что я… У меня растут две дочки и сын. И скоро у Маши еще один сын родится. Правда, она сама об этом пока еще даже не подозревает, но я-то знаю!.. И деревьев я насажал целый сад, и дом построил, и учил детей музыке…

 

Пока он так думал, «Аве Мария» закончилась.

Маша взяла последний аккорд. Пан Кшиштоф сыграл последнюю ноту. Нота повисла в зале. Повисела еще какое-то время эхом, а потом упала в гробовую тишину…

И в это самое мгновенье в зал филармонии со всех сторон, изо всех дверей и окон бесшумно проник передовой отряд ООК. Бойцы ООК в масках и бронежилетах надели противогазы и открыли баллоны с эфиром.

Монголайские коты, так и не успевшие выйти из транса, опустили лапы и мгновенно заснули глубоким сном без всяких галлюцинаций.

Машу, бабушку Шуру и пана Кшиштофа подхватили на руки бойцы второго – эвакуационного – отряда ООК и вынесли наружу, на центральную площадь города.

 

— Все, — сказал диктор Левишман в эфир и выключил видеокамеру.

Он лег прямо на площади, подложив под голову кассету с записью финальной операции по спасению города Шурушанска, и тоже заснул мгновенным глубоким сном.

 

А бабушка Шура, заснувшая еще в зале (на корице, вы помните), наоборот – проснулась. И сказала:

— Вместо корицы можно положить ванильный сахар. Не все же любят запеканку с корицей. Вот наш Кшиштоф, например, запеканку не любит вообще!

И тут на центральную площадь сел шаршолет. И бабушка Шура бросилась к дедушке Шуру, громко крича:

— Шурик! Ты мой Мурик!

При этом никого не постеснялась.

 

Пан Кшиштоф и Маша, обнявшись, шли домой.

— Ты знаешь, у нас… — сказала вдруг Маша.

— Знаю, — кивнул Кшиштоф, – поэтому тебе просто необходимо сейчас хорошенько поесть и хорошенько выспаться.

— Интересно, а какого он будет цвета, наш малыш? – спросила Маша.

— Цвета? – переспросил пан Кшиштоф. – Ах, да! Конечно же цвета! Он будет синим-пресиним, как небо над нами, — сказал пан Кшиштоф, — как дельфиниум в нашем саду и как любимая кастрюля бабушки Шуры.

И тут всем, конечно же, стало ясно, что самым необъяснимым образом пан Кшиштоф перестал страдать дальтонизмом.

Ну, что ж. Такое тоже бывает.

 

Монголайских котов выносили из здания филармонии спящими и грузили в автобусы, чтобы перевезти в специальный реабилитационный центр для наркоманов. Там для них уже был подготовлен запас сухого и консервированного кошачьего корма, а также заботливый и ласковый медицинский персонал. На ворота реабилитационного центра повесили огромный плакат: «От мака к ромашкам». А в палатах разложили методические пособия о сбалансированном и рациональном питании: «Здоровый кот без всяких хлопот».

 

На этом история, чуть было не стеревшая с лица земли славный мышиный город Шурушанск, закончилась. А вот история разноцветной мышиной семьи, конечно же, продолжилась.

Лукаш и Даша с Агашей, погостив какое-то время у родственников, вернулись к родителям, дедушке с бабушкой и своему младшему синему брату.

Дедушка Шур и бабушка Шура по воскресеньям опять стали летать на берег лесного озера на Машином шаршолете. По субботам они, как прежде, участвовали в семейных концертах Кшиштофа и Маши. А во все остальные дни недели играли с внуками и занимались домашним хозяйством. Но творожную запеканку с корицей бабушка Шура больше не готовила. Вместо нее она научилась печь сэрник по старинному польскому рецепту.

Дедушке Шуру, кстати, указом самого Президента было присвоено звание «Мурика». Отныне это звание стали считать почетным и ежегодно присваивать мышам, совершившим какие-нибудь геройские подвиги на пожаре или в зоне стихийных бедствий.

Пан Кшиштоф тоже получил свою главную премию за вклад искусства в дело мира и передал ее целиком на ликвидацию последствий Шурушанской катострофы. Под это дело шурушанец с ампутированным хвостом потребовал пришить ему хвост обратно, в качестве компенсации и еще потому, что моды приходят и уходят, а новые хвосты не вырастают. Но комиссия по ликвидации последствий ему отказала. Он еще долго писал письма в различные инстанции и звонил диктору Левишману (который, кстати, стал директором Шурушанского Дома Печати, Радио и Телевидения), но все безрезультатно. Совершенно отчаявшись, бесхвостый шурушанец пришел к дому, где жила семья Маши, и несколько дней бродил под окнами, размахивая ампутированным хвостом. При этом он кричал: «Среди спасенных все еще остаются жертвы!» и мешал спать маленькому. В конце концов, бабушка Шура, сжалившись, собственноручно пришила ему хвост обычной шелковой ниткой зеленого цвета.

Зеленого – на память о пане Кшиштофе.

Вот так-то.

 

Москва, 1992 год