Top

МИСТИФИКАЦИИ-ФАЛЬСИФИКАЦИИ

 

Давно дело было. Сейчас уж и не помню, каким образом руководству журнала «Автошоп» удалось заманить меня в штат, но точно знаю, что не зарплатой. Мне всучили отдел «Женский взгляд», в котором я была сама себе и редактором, и корреспондентом, и всем остальным, и очертили объем грядок, которые я должна была ежемесячно окучивать: три рассказа, дорожные анекдоты, полезные советы и письма читателей. Ну, рассказы – это было легко, анекдоты с советами еще легче, а вот обрабатывать и готовить к публикации письма читателей я не могла физически. Потому что для этого мне пришлось бы, как минимум, пару раз в месяц ездить в редакцию. То есть, выходить из дома. А я это терпеть ненавижу.

Выход нашелся быстро: я «усадила за руль» всех своих друзей и знакомых и начала писать себе письма сама. Никаких угрызений совести при этом не испытывала, потому что мои «читатели» всего лишь рассказывали мне свои автомобильные истории. Ну, и какая разница, с кем они произошли на самом деле?

Так Маша Ордынская, к примеру, стала у меня владелицей красной копейки, муж моей сестры отправился перегонять машины из Владивостока в Москву, а мой личный (завидуйте!!!) автослесарь Сережа превратился в гонщика и каскадера.

Были письма и наполовину честные. Вот Женька Дворкин, например, рассказал мне, как происходят разборки аварий в Израиле и дал напрокат имя своей коллеги по работе…

В конце концов, лимит моих знакомых был исчерпан и страшный призрак по фамилии «Иди-на-работу» замаячил где-то возле подъезда. Но тут журнал помер. Журнал помер, а рассказы остались.

Во второй раз заняться этим «промыслом» меня заставила крайняя нужда. Студия, где я работала, запустила чудесный проект – ежедневную детскую передачу. Кусочек этой передачи строился на письмах детей. (У нас в студии была умная машина Маша, которая делала из детских рисунков мультики). И вот целый месяц, до того, как на нас обрушилась лавина настоящих писем (доходило до 200 в день!), я писала эти письма сама. От имени своих друзей и знакомых. Омолодив кого на тридцать, а кого и на все пятьдесят лет.
Мальчик Дима Хитаров из Армении рассказал нашей Маше про горы, озеро Севан и своего друга горного орла. Мальчик Сережа Авдеенко писал, что летом он с родителями отдыхал в Италии и выучил там три итальянских слова. (Вот совсем не те, о которых вы подумали, а «море», «солнце» и «спасибо»). Девочка Маша Израэлит из города Санкт-Петербурга нарисовала портрет своей любимой крысы Марьяны, а девочка Света Левина нарисовала портрет своего любимого козлика Кирюши…

Самое-то смешное, что передача эта шла днем, и никто из моих знакомых «мальчиков-девочек» ее не видел, поэтому веселилась я в гордом одиночестве.

Так вот, до поры до времени мои мистификации сходили мне с рук. Но и на старуху бывает проруха. Года три назад один мой приятель — актер — предложил мне писать для него конферансы. Он подхалтуривал в Москонцерте и пару раз в месяц вел какие-то сборные солянки. Концерты были самые разнообразные: от юбилея ДЭЗа такого-то округа до корпоративных вечеринок. Схема была самая простая: он давал мне список номеров и тему концерта. За пару дней я все это лудила и отвозила ему одни бумажки в обмен на другие. Зеленые.

Очень скоро популярность этого ведущего (или моих конферансов?) достигла высот неземных, и мы с ним стали лудить уже для Росконцерта бесконечные Дни Москвы в Екатеринбурге, Ставрополе, Туле, Стамбуле и так далее. Помимо подводок к номерам приходилось теперь писать приветственное слово для представителя Москвы (для мэра в том числе) и ответное для представителя принимающей стороны.

Вот тут однажды казус случился. Пишу какой-то концерт и вижу в списке номеров премьер-министра. Спрашиваю у мужа, кто у нас нынче эту должность занимает, получаю ответ – Касьянов, и с чистой совестью пишу какой-то бодренький текст для МихалМихалыча. Велико же было мое удивление, когда я узнала, кто у нас нынче «Премьер-министр». Приятель потом рассказывал, что вся бригада (или как там это у них называется) рыдала от смеха, а режиссер спросил, где ведущий нашел такую дуру – меня в смысле.

Этот прокол мне простили, только стали в списке помечать: кто есть ху.

А вот второй прокол поставил крест на всей моей «концертной карьере». И на мистификациях-фальсификациях в том числе.

Очередной конферанс был каким-то ужасно тяжелым: дни дружбы Москвы и Владикавказа. Во-первых, сам по себе концерт, где чередовались наши номера с «ихними», осетинскими. Во-вторых, два ведущих – от нас и от них. И в третьих, никакого юмора, никаких шуток – все строго-патриотично-помпезно. Застрелиться можно. Но я, конечно, стреляться не стала. Я придумала легкий ход – наш ведущий вместо подводок читает стихи про Москву, а их ведущий – про Владикавказ-Аланию. Про Москву все нашла быстро. А вот про Аланию – нигде ничего радостного, хоть ты тресни! Может, конечно, я не там искала. Но у меня и времени не было изучать осетинскую поэзию глубже Хетагурова. И тогда я взяла, да и написала все эти стихи-подводки сама. А поскольку от себя стихов писать не умею, сочиняла в ритме Хетагурова…

Ну, хорошо. Бумажки сдала, бумажки получила. Живу дальше. Вдруг ночью звонок из Владикавказа. Звонит мой приятель актер и спрашивает у меня странным голосом, чьи стихи вставлены в конферанс? Ну, я же не могу сказать, что они мои, все знают: я стихов не пишу. «Какая, — говорю, — тебе хрен разница, чьи это стихи?» Он говорит: «Мне никакой, но тут местные джигиты из культур-мультур-просвет-заведения очень возбудились». Я, надо сказать честно, немножко напряглась. «А что, — говорю, — в стихах что-то не так?». «Да, не, — говорит, — наоборот, все очень даже так. Им понравилось». Ну, я и ляпнула тут сдуру: «Скажи им, что это малоизвестные стихи Косты Хетагурова».

Через пять минут опять звонок. Опять мой приятель. Интересуется, кто эти стихи перевел. Я опять говорю: «Тебе зачем?». А в уме быстренько прокручиваю список своих друзей. И понимаю, что никому из них я эти переводы приписать не смогу. Поскольку все они люди пишущие и вряд ли обрадуются, узнав, что стали авторами бессмертной байды. «Мне по фигу, — отвечает приятель. – Это джигиты интересуются». «А ты им скажи, — выкручиваюсь тут я, — что доподлинно неизвестно, Хетагуров эти стихи писал или нет. Их совсем недавно нашли в архивах». «Не покатит, — говорит приятель, — или быстро колись, кто переводчик, или я сейчас твой телефон этим аксакалам дам». Делать нечего, колюсь. Так и так, говорю, написала сама, под Хетагурова. «Знаешь что, — говорит тут мой приятель омерзительным тоном, — ты мне баки не заправляй. Они эти стихи прекрасно знают, но просто в другом переводе. И им ОЧЕНЬ хочется выяснить, кто написал новую версию. Поняла?». «А что они мне за это сделают? – интересуюсь я. – Зарежут?». «Тебе ничего не сделают, — пообещал приятель, — а переводчику напишут благодарственное письмо».

Тут я вздохнула с облегчением и немедленно вспомнила, что среди моих знакомых есть-таки один подходящий кандидат – чудесная жена Димы Хитарова, Светик — человек добрый и не злопамятный, стихов не пишет, в морду не даст…

Ну, я и сказала. А лучше бы не говорила. Потому что дальше было еще хуже.

Кто хоть раз сталкивался с восточным мужчиной, обуреваемым каким-либо желанием, тот меня поймет. В моем случае этих мужчин было несколько. И все они страстно хотели: А) устроить Светику творческий вечер во Владикавказе; Б) самолично издать книгу ее переводов: В) подарить ей, как минимум коня с кинжалом… (тут я вру, конечно, потому что я в точности не знаю, чего они там для Светика приготовили, но что-то готовили).

Доставали они меня долго, потому что добрый мой приятель таки дал им мой телефон. Я крутилась, как уж на горячей сковороде. Для начала я «поселила» Светика на Подмосковной даче без телефона, интернета, пейджера и прочих средств связи. Потом я «отправила» ее читать курс лекций не то в Мичиганский университет, не то в Колорадо-спрингс… В конце концов, Светику «пришлось эмигрировать» в Канаду. На прощанье Светик через меня, естественно, разрешила джигитам использовать свои переводы, как угодно, но только без упоминания ее имени…

Вот, собственно говоря, и вся история. А к чему я ее рассказала? Да просто давно хотела покаяться, но все как-то случая не было.

Так что: каюсь, грешна, больше не буду.