Top

Лаша, Клава, Бил и другие родственники

Моим знакомым и родным

собакам посвящается

 

Конечно, можно было бы сразу оговориться и написать: “… и не только собакам”. Но как-то уж так сложилось, что всех зверей в нашем доме зовут “собаки”. Черного кота, например, сразу же с чьей-то легкой руки (или лапы) стали звать Маленькая Черная Собака. Еще у нас есть одна настоящая собака и одна не совсем настоящая. Это собаки родные. А знакомые…

Все мое детство было наполнено зверьем. В доме у нас всегда жила кошка. Или кот. Или даже несколько кошек сразу. Жили собаки (именно — собаки), жили кролики и куры, хомяки и черепахи, бурундуки, белки, совы; однажды даже два ястреба, рыбы (не только аквариумные), ворона (вернее вороненок), ну а уж о лягушках, палочниках и головастиках, выведенных из икры, и говорить не приходится. Но кроме родных — домашних — зверей, в моем детстве всегда жили звери знакомые.

Знакомые собаки и кошки приходили ко мне в гости за пропитанием. Знакомым собакам и кошкам, влачащим бездомное полуголодное существование на улице, я носила супы в бидончиках и остатки обедов в пакетах. У всех членов нашей семьи были свои знакомые. Если мама выглядывала в окно и говорила: “Марина, твоя знакомая собака пришла”, я знала, что эта Знакомая собака пришла именно ко мне и я, а никто другой, вынесет ей сейчас кашу, приправленную колбасными обрезками. У мамы были свои знакомые кошки, жившие в подвале дома. Некоторых котят из этого подвала маме даже удавалось пристроить в надежные руки. А вот знакомые собаки и кошки отца селились у него на работе…

Знакомые кошки и собаки плавно перекочевали из моего детства в мою юность, а затем уже и в мою теперешнюю жизнь. В каком бы городе я ни жила, в каком бы районе ни снимала квартиру, у меня рано или поздно появляется на улице эдакий безродный, бездомный лохматый приятель. И называется этот приятель: знакомая собака.

О своих родных собаках я буду рассказывать по порядку. Потому что появились они в моем доме не сразу, в один день, и даже не в один год.

Первым появился Бил.

ВСЯ ГРУСТЬ ЕВРЕЙСКОГО НАРОДА. 1986 год.

Очередная квартира, где мне пришлось пожить в Москве, была однокомнатной хрущобой. У этой квартиры было множество мелких плюсов (пятый этаж, тихий двор, до метро рукой подать) и один, но зато очень большой, минус — ее размер. Можно конечно написать, что она была похожа на шкаф, Но это было бы неправдой, потому что шкафов такого крохотного размера не бывает. Скорее всего, она была похожа на тумбочку. И в этой тумбочке кроме меня, занимающей, честно говоря, не так много места, и моего приятеля, жили еще столы, стулья, книги, телевизор, два велосипеда  и большое количество друзей, приходивших туда утром и под утро уходивших. Понятное дело, держать в такой квартире не то что собаку, а даже канарейку было бы просто безумием. Помимо всего прочего, квартиру мы снимали, а значит — у нее был настоящий хозяин. Тут даже объяснять не надо, как относятся хозяева квартир к живности, разводимой квартирантами. Короче, на замечательном слове “собака” стоял тогда в моей жизни жирный крест.

Но вот однажды в июне (все истории начинаются однажды в июне), достаточно безмятежном для бродячих собак месяце, мы подъехали к своему дому на велосипедах и увидели, что возле подъезда сидит…

Нет, это была не собака. Это было несчастнейшее в мире существо со впалыми боками, клочьями свалявшейся и местами выдранной серой шерсти, обрубком вместо хвоста и потрясающими глазами. Глаза были такие огромные и такие печальные, карие, влажные…

бил

 

Собака сидела на ступеньках и кого-то ждала. Завидев меня она поднялась, подковыляла к моему велосипеду и, встав на задние лапы(!), заглянула своими тоскливыми карими маслинами прямо мне в душу.

— Смотри-ка, — сказал мой приятель, с которым мы вместе катались на велосипедах, — в глазах вся грусть еврейского народа…

Только не надо обвинять меня в приверженности идеям мирового сионизма, отнюдь не семитское происхождение собаки сыграло свою роль в этой истории — просто эта собака была моей. И ждала она меня. И я, переезжая в Москве из квартиры в квартиру, из района в район, искала именно ее.

— Пойдем, — сказала я собаке.

И она вошла в подъезд, виляя своим остатком хвоста.

Если вы когда-нибудь подбирали собаку на улице (не потерявшуюся породистую, а совершеннейшую дворняжку, никогда не жившую в доме), вы знаете, что оказавшись впервые в квартире, собака сначала тщательно обследует все углы, обнюхивает вещи и мебель, потом пытается улечься в самых неподходящих местах, беспрерывно попадаясь под ноги, шарахается от протянутой руки и ест так, будто крадет. Эта же собака вошла в квартиру, как в давно знакомый ей дом, и медленно, с достоинством съев пару котлет, улеглась за дверью возле порога. Там, надо сказать, она и прожила два года, но уже, конечно, на подстилке.

Ребра моей собаки скоро исчезли под слоем жирка, живот округлился, раны зажили, а шерсть после ванны с шампунем оказалась белоснежной. Только вот хвост не вырос…

Имя моей собаке нашел знакомый собачий специалист: он методично и долго выкрикивал разные клички, пока моей собаке не надоело и на слово “Бим” она не повернулась к нему. Но “Белый Бим Черное Ухо” (в действительности — рыжее) звучало слишком банально и собаку решено было назвать БиЛом.

Бил очень скоро превратился в Билушку. Временами он был Негодяем и Мерзавцем, временами  Любимой Собаченькой, Биланькой и Солнышком. А потом стал просто Моей собакой.

Шеи у Билушки почти нет, зато есть грива — то есть жесткая длинная шерсть на загривке и предплечьях; мои друзья называют его “Собакой-с-Плечами” (говорят, очень с Собе-Панек рифмуется…)

А вообще-то, положа руку на сердце, Билушка совсем не похож на собаку. Он похож, как это ни печально, на свинью. У него совершенно свиные уши, поросячье телосложение, да и лапки — тоже, только что без копыт. Не хватает еще пятачка вместо черного влажного носа, да закорючки вместо обрубка хвоста.